Приход Луны

2020-04-12T09:54:00.002+03:00

А случалось ли вам, други мои, бывать в славном граде Питере? Непременно побывайте, если не случалось. Побродите по его улицам праздно, не спеша. Тогда почувствуете вы любовь и очарование этого города, и то немое страдание, что впитали его стены. И быть может, гуляя в старых кварталах, увидите вы, среди прочих, ветхий дом о трех этажах, что стоит у канала со студеной невской водой. Есть у этого дома своя, невеселая история. Хотите узнать? Идемте со мной... Читать далее

Здравствуй, дорогая Матильда. Замирая под светом электроламп, мое вдохновение оживает лишь при виде огня живого и, обойдя легкомысленным танцем пламя свечи, летит вдаль, находя тебя в уединенных залах, когда тонкие пальцы уже вскрыли конверт и улыбка коснулась твоего лица. Утром на восточной веранде всегда прохладно, в камине потрескивают дрова, а противный садовник снова дымит папиросой под окнами, сбивая пепел в кусты изумрудного барбариса. Памятуя громы и молнии, что обрушились на голову неслуха в твоем последнем письме, я прошу о снисхождении, и смиренно напоминаю о том, что его дед, прадед и пра-пра-дед так же курили и сбивали пепел в кусты, но барбарису, как видишь, это пошло только на пользу. Поэтому, не стоит несчастному грозить увольнением, а если ты хочешь кого-либо рассчитать, то уволь конюха, потому как их у тебя два. Поверь мне, два конюха при полном отсутствии лошадей – это недопустимая роскошь. Читать далее

Все попытки местного населения научить его чему-либо, кроме выпивки, потерпели крах. Первые недели в Америке показались Макпохеру сущим адом – пешком он обошел все Восточное побережье в поисках сколько-нибудь приличного трактира. Далее, как следует из рисунков, Макпохер отказался от одежды, перестал бриться и стричь ногти. Кривые дороги странствий привели его в индейское племя имени 22-го извержения вулкана Сам-Пойдешь, где он осел и женился. Индейцы называли его Алкоцоцель, что означало «горящая глотка». Читать далее

Впрочем, одному моему знакомому повезло: когда он в облике дождевого червя заканчивал предыдущий жизненный цикл, в его трубчатую задницу воткнули крючок и бросили в море, где он повстречался со своей будущей женой – карибской морской щукой. Их первое свидание оказалось настолько драматичным, что спустя много лет, когда они ужинали в ресторане, он привстал со стула и, нежно глядя в глаза своей подруги, произнес: «Приятного аппетита, дорогая...» – слова, простоявшие у него в горле целую вечность. Читать далее

Звуки труб, караванные погонщики и балаганные зазывалы возвестили о начале шествия. Его открывал Каин, увенчанный стальным венком, правящий шикарной колесницей, запряженной Авелем и его женой; следом плелись их дети. Далее, в безысподнем, шли гладиаторы, копьеносцы, тайные крипторхисты, наемные лжецы, усатые развратники и просто пижоны. За ними, в черных накидках – монахи, фискалы и мясники. Заканчивал процессию, с косами на плечо, стройный легион смертушек. Лиц я не видел. У некоторых их просто не было. Читать далее

Операция доктора Шуленкампфа

2008-03-31T22:38:00.000+03:00

Приезд в канун 1910 года петербургского хирурга, доктора Шуленкампфа в удаленный город Энск казался событием незаурядным, незамедлительно породив долгую волну толков и слухов. И на то имелись свои основания. Город располагался в том особом месте, где Европа заканчивала свой бег и начинала неторопливую поступь Азия. Именно отсюда – несть числа – вели путь по ее просторам вечные странники: землеискатели, купцы и каторжане. В силу этих обстоятельств, публика в Энске проживала скучная, театра не было, газеты запаздывали, почта шла две недели, а Энский этапный острог едва ли не превосходил числом обитателей своих сам город.

Центр Энска отмечали две мощеные улицы, где располагались дома местной знати. К ним примыкали утопающие в грязи, снабженные кое-где деревянными тротуарами переулки – места жительства средних и низших сословий. Горожане развлекались в кабаках, а немногочисленное дворянство довольствовалось собраниями в доме вице-губернатора. Единственным очагом вольнодумства слыла сгоревшая двумя годами раньше городская библиотека, где встречались, бывало, и тихо спорили чахоточные ссыльные и местные книгочеи. Весной жителей Энска одолевала любовь, летом – хозяйские хлопоты, по осени играли они свадьбы и выезжали на охоту, а когда приходила зима, засыпанный снегом город, как и окружавшая его природа, погружался в сон, и редкий гость нарушал этот вселенский покой без особой нужды. А по сему, нежданное появление столичного доктора вызвало в умах горожан небывалое оживление и, как следствие того – упомянутые слухи.

Вскоре после приезда, доктор Шуленкампф появился в городской больнице, встретился с главным врачом и передал ему кое-какие бумаги. Тщательно ознакомившись с их содержанием, главный задумался, поклонился, увесисто пожал Шуленкампфу руку и велел служке проводить доктора на казенную квартиру – комнату в прибольничном флигеле.

Уже на следующий день Шуленкампф прооперировал первого больного, страдавшего от огромной ущемившейся грыжи. Операция прошла блестяще, больной быстро поправился и выписался домой. Последующие операции оказались не менее удачны. По губернии прокатилась молва о великом хирурге из Питера, и в больницу потянулись люди. Шуленкампф брался за все. Он вскрывал нарывы, ампутировал конечности, вылущивал катаракты, закрывал грыжи и даже удалял желудок, что в те времена считалось верхом хирургического мастерства.

Все это происходило к великому неудовольствию прежнего хирурга больницы, доктора Савина, сосланного в Энск из Москвы за пьянство. Некогда талантливый оператор, он изрядно сдружился с зеленым змием и потерял не только хирургическое мастерство, но и осторожность. Как-то раз, будучи мертвецки пьян, доктор Савин хлороформировал больного и отсек ему здоровую ногу вместо больной, пораженной гангреной. Больной умер, а господина Савина скоро отдали под суд, так как умерший приходился родственником начальнику московской городской канцелярии. Принимая во внимание прежние заслуги преступника, суд заменил заключение ссылкой, и доктор Савин отправился в известный нам город, где продолжил сочетать запойное пьянство с медициной. На момент приезда Шуленкампфа, сей господин настолько сдал, что появлялся в больнице крайне редко и прием вел фельдшер.

Теперь все изменилось. Больных прибывало все больше и больше, но Шуленкампф не оставлял больницы, пока не принимал последнего, записанного на день больного. Окружающих поражало его мастерство и рвение к работе. Вскоре у Шуленкампфа появилось два помощника: доктор Захаров, интерн, приехавший из Екатериносибирска и энский доктор Вдовин, оставивший практику кожного врача. А когда Шуленкампф, совершенно безболезненно, удалил вице-губернатору вросший ноготь, хирургу немедленно предоставили отдельную квартиру с отоплением и горячей водой. Ему было позволено также принимать частных пациентов.

Но Шуленкампф не вел частного приема. Он принимал больных по единому списку, и требовал, чтобы секретарь больницы на равных вписывал городских чиновников и крестьян из соседних деревень, что позволило некоторым заподозрить хирурга в народничестве. Впрочем, сама внешность хирурга отрицала это. Статный господин, одетый по последней моде, изъяснявшийся на пяти европейских языках – все это выдавало в нем столичного льва, а не поборника идей Сен-Симона.

Попытки пролить свет на прошлое хирурга не увенчались успехом. Старания любознателей разговорить главного врача также ни к чему не привели. Тот скупо отвечал, что де господин Шуленкампф прибыл в Энск для улучшения местной медицины, по соответствующему распоряжению. Возникавшие то и дело слухи не имели под собой никакой почвы, придумывались изнывающими от скуки обывателями, и погибали так же быстро, как и появлялись на свет.

По мере того, как Шуленкампф продолжал работать в больнице, его помошникам открылись некоторые качества хирурга, кои с трудом можно было назвать положительными. Во-первых, насколько столичный оператор был терпелив и снисходителен к своим больным, настолько отличался он высокомерием и несдержанностью в общении с коллегами. Придя в больницу, Шуленкампф ни с кем не поздоровавшись, начинал работу. Малейшая задержка или неопрятность приводили его в бешенство. Неоднократно, в присутствии пациентов, он обрушивался на своих врачей-ассистентов, называя их неучами и тупицами, проедающими казенные деньги. В то же время, все попытки упомянутых ассистентов чему-либо научиться у великого оператора, вызывали враждебное отношение и насмешки. Ассистентам доверялись лишь самые простые операции, перевязки и наблюдение за больными.

Поле окончания работы, Шуленкампф удалялся в мертвецкую, где препарировал трупы бродяг и арестантов, в избытке поставляемые ему Энским острогом. Как утверждал больничный сторож, работа затягивалась иногда до зари, но утром Шуленкампф, как ни в чем ни бывало, выполнял обход, оперировал и принимал в амбулатории, что вызывало подозрения и трепет больничных служак. Кроме того, Шуленкампф демонстративно не посещал общественных мест и церкви, а все попытки Энских красавиц очаровать загадочного доктора встречали равнодушие и скрытое презрение. Впрочем, общественность снисходительно относилась к странностям столичного доктора, так как в работе он был безупречен.

Примерно через год, в поведении Шуленкампфа произошли некоторые перемены, не ускользнувшие, разумеется, от внимания публики. Он стал более мягок с коллегами, пояснял им некоторые хирургические моменты и просиживал больше времени в мертвецкой, передав амбулаторию ассистентам.

Следует отметить, что в те времена занятие так называемой «трупной» хирургией было весьма распространено, поскольку именно на трупах оттачивалось хирургическое мастерство. При отсутствии должного обезболивания, антибиотиков и препаратов крови, шансы на спасение больного без глубокого знания анатомии были слабы. Порой у хирурга находились считанные секунды, чтобы завершить операцию перед тем, как больной истекал кровью. А по сему, увлечение Шуленкампфа препарацией трупов для просвещенной публики было вполне объяснимо.

Но, как и прежде, просьбы ассистентов принять участие в препаровках вызывали отказ. Кроме того, была отмечена странная закономерность: после работы в мертвецкой, настроение Шуленкампфа улучшалось, он становился разговорчив и, однажды, позволил себе рассказать некую столичную шутку, чем поверг присутствующих в смятение. Более того, время от времени, суровое лицо доктора стало принимать мечтательное выражение, он расхаживал по двору больницы, приглаживал бородку и делал руками пассы, словно жестикулируя в беседе с самим собой.

Стояла ранняя весна. Местные сплетники не замедлили распустить слух о том, что доктор Шуленкампф влюблен в одну из Энских красавиц. Упоминалось даже ее имя. Этот слух, однако, вновь оказался ложным, оставив у Энских антропогнозов нежеланное подозрение о том, что ввиду тяжелой работы, доктор Шуленкампф либо сильно переутомился либо, того хуже, повредился в уме.

Однажды, доктор Шуленкампф пригласил своих ассистентов в кабинет.

– Садитесь, милостивые господа, – непринужденно сказал он, – желаете сигары? Кофе?

Такой любезности со стороны Шуленкампфа не удостаивался в Энске никто. Ассистенты Захаров и Вдовин в тревоге присели на краешки кресел и вежливо отказались от угощенья.

– Напрасно, – отметил Шуленкампф, достал из секретера бутылку коньяка, серебряные стопки и коробку сигар, не спеша закурил, разлил коньяк, и сел за стол. Выпустив несколько струй дыма и увенчав их кольцами, он обратился к докторам:

– Господа, сегодня – особый для меня день. Я вижу, что вы напуганы, удивлены. Успокойтесь. Скоро вы получите все необходимые разъяснения. Ах, молва, молва! Время от времени, до меня доходят слухи, что ваш покорный слуга не то умалишенный, не то прислужник сатаны. Что ж, оставим сплети простолюдинов и позволим мне, самому виновнику, рассказать о себе.

Я вышел родом из богатой столичной семьи. Сто лет назад мой прадед приехал из Германии в Россию на императорскую службу. Сделав блестящую карьеру, он был вхож в высочайшие сферы власти, честно служил Российскому государю, за что получил дворянское звание. Но кто-то оклеветал прадеда, его обвинили в соглядатайстве, и он был вынужден оставить все посты. Проведенное расследование полностью доказало его невиновность. Но, оскорбление было нанесено. Не желая возвращаться к службе, прадед занялся торговлей и, немало в этом преуспел. Мои дед и отец продолжили дело, но карьера мерканта отнюдь не привлекала меня.

Делом своей жизни я выбрал медицину, благородную и древнюю науку, – сказав эти слова, Шуленкампф иронически усмехнулся. – Я думал, что стремлюсь в общество возвышенных, избавляющих человечество от страданий людей. И действительно, с кафедр медицинского факультета благообразные мужи толковали нам о знании, бескорыстии и благородстве. Прошли годы, и я узнал истинное лицо этих господ. Те, кто внял их словам, ушли работать в земство, в отделенные губернии, получая гроши. Сами же господа – профессора, доценты, старшие врачи – содержали роскошные апартаменты, выезжали к пациентам на четверках лошадей и палец о палец не ударяли без подношения изрядной суммы денег. Многие из них, добившись положения и славы, совершенно переставали заглядывать в книги или ходить в анатомический театр. Заняв высокие посты, они посвящали себя плетению интриг, следя лишь за тем, чтобы никто и близко не подобрался к их креслу. О других пороках я предпочитаю не упоминать. Все это, господа, пережито мной.

Окончив факультет, я решил посвятить себя хирургии и отправился работать в одну из деревень. Я увез с собой изрядное количество книг. Именно эти книги стали моими истинными учителями. Позвольте сказать правду: я начал работу, не имея о хирургии ни малейшего представления. Один раз, в университете, мне позволили присутствовать на вылущивании сустава. И после этого, господа, за мной закрепилась слава знающего хирурга! Такие были времена. Итак, я начал работу. Только я и деревенский священник знают, сколько моих пациентов нашли на кладбище последний покой. Именно тогда, я начал анатомировать трупы и осмыслять сделанные ошибки. Я завел тетрадь, где описывал и зарисовывал интересные случаи.

Прошло несколько лет и, по настоянию отца, я вернулся в Петербург. Меня приняли на должность ассистента в одну из столичных клиник. Я сразу выделился среди молодых врачей, прятавшихся за спины старших коллег. Вскоре, больница отправила меня на учебу на родину предков – в Германию. Я ознакомился с тамошней школой и нашел ее достойной подражания. Когда я вернулся в Россию, лишь немногие могли сравниться со мной. И это, как вы понимаете, породило зависть – чувство, развитое в медицинских кругах сверх всякой меры.

Особенно ревновал декан хирургического факультета – профессор Игнатий Исаакиевич Шпиндельбаум, считавшийся в те времена лучшим хирургом столицы. Именно этот человек сыграл зловещую роль в моей судьбе.

Однажды, я принял больного и обнаружил у него аневризму брюшной аорты – тяжелое заболевание, которое нередко заканчивается разрывом сосуда и гибелью пациента. Мне пришла в голову гениальная мысль: укрепить стенку артерии. Я взял лоскут широкой фасции бедра у того же пациента и наложил ее на аневризму, прикрепив лоскут к надкостнице позвоночника. До меня такую операцию в мире не делал никто. Я не гнался за дешевой славой и отложил случай в сторону, дабы оценить отдаленные результаты своей работы. Они превзошли все ожидания: аневризма не только не увеличилась, но даже уменьшилась в размерах и перестала беспокоить больного! Обстоятельно описав случай, я представил его на стол профессора Шпиндельбаума. Тот благосклонно принял рукопись, пообещав посодействовать в ее продвижении.

Прошло некоторое время и я, с удивлением и ужасом узнал, что моя рукопись представлена Шпиндельбаумом на европейском собрании хирургов. При этом, мое имя вовсе не упоминалось, а автором операции профессор представил себя! Метод лечения назвали «операция Шпиндельбаума», а сам профессор был осыпан аплодисментами и наградами медицинского общества. Вернувшись в Петербург, профессор сделал вид, что ничего не произошло и лишь туманно упомянул о том, что моя рукопись находится на рецензии у одного из европейских коллег.

Обида и ненависть душили меня. В одно мгновенье, я мог стать профессором, получить признание мировой хирургии, быть первым в столице. А остался ни с чем! Несколько дней я провел в состоянии близком к помешательству. Едва успокоившись, я назначил со Шпиндельбоймом встречу и потребовал объяснений. Он встретил мой гнев спокойно, внимательно выслушал и сказал, что операция была проведена в его больнице, но без его ведома. Более того, скрыта от него. А по сему, юный самоуправец – то есть, я – заслужил небольшое наказание: вместо того, чтобы вышвырнуть меня с факультета, профессор ограничился тем, что мое имя не было упомянуто в докладе о случае на его кафедре. Он добавил, что в молодости подобный случай произошел и с ним, но это ему ни сколько не повредило, и вот он, профессор Шпиндельбаум, собственной персоной, сидит на белом коне.

Я немедленно оставил факультет и ушел в частную практику. Доходы мои возросли, но я был лишен экспериментальной работы. Мне нужна была моя – моя! – названная моим именем операция. Операция доктора Шуленкампфа! Но вдохновение оставило меня. Прошло немало времени, прежде чем я оправился от удара. Много лет я шел к ней, операции способной избавить от страданий миллионы людей. Я шлифовал ее этапы, оперируя на трупах, но всевидящее око профессора Шпиндельбаума преследовало меня. Даже во сне, меняя облик, он пытался пробраться в мои мысли. Поэтому, я оставил Петербург. Поэтому, я здесь. Да! Здесь я продолжил свою работу и вот – она завершена. Сегодня я намереваюсь выполнить операцию от начала до конца и призываю вас быть первыми ее очевидцами. Вперед, друзья мои! Вперед, к славе! – Шуленкампф выпил стопку, отложил сигару и порывисто вышел из кабинета. Ассистенты послушно поспешили за ним.

Пройдя по беленому коридору, они свернули в операционную. Там Шуленкампф и ассистенты засучили рукава, тщательно вымыли руки, надели халаты и вышли в ярко освещенный зал. В центре, на хирургическом столе, лежал здоровый на вид крестьянский парень. Увидев хирургов, он широко улыбнулся. Шуленкампф улыбнулся в ответ, потрепал парня по щеке, быстро отвернулся к ассистентам и таинственно пробормотал:

– Это необычный случай. Диагноз откроется вам по ходу операции.

Сестра сделала оперируемому укол и тот погрузился в сон.

– Я применяю кокаиновый наркоз, – доверительно сообщил Шуленкампф. – При кратковременных операциях он дает наилучший эффект. Преступим. У нас не так много времени.

Пощипав пациента зубатым пинцетом, и не отметив ни малейшей реакции, Шуленкампф удовлетворенно кашлянул и одним махом рассек кожу на шее коническим разрезом. Небольшое количество крови Шуленкампф промокнул салфеткой и, пока ассистент Захаров переступал с ноги на ногу, продолжил края разреза по бокам вниз, таким образом, что на шее пациента выступила кровавая буква “М”.

С ловкостью фокусника, орудуя ножницами и пинцетом, Шуленкампф отделил средний и два боковых лоскута кожи вверх и вниз, после чего Захаров и Вдовин увидели гортань и мышцы шеи. Крови почти не было. Беря в руки то скальпель, то зажим с иглой, Шуленкампф, одну за другой, рассек шейные мышцы, и глазам присутствующих обнажились пульсирующие сосуды шеи и трахея.

Следующий жест Шуленкампфа заставил вздрогнуть обоих помошников: ловким движением он отделил и, в следующее мгновение, пересек гортань, прошил ее край шелковой нитью и оттянул вверх. Воздух с шипением входил в легкие больного через хрящевую трубку. То же самое Шуленкампф проделал с пищеводом. Лицо Вдовина сделалось белым, как снег, а ассистент Захаров уронил пинцет и воздел к оператору руки:

– Что же вы делаете, господин?..

– Что я делаю, любезный? Что я делаю?! – Шуленкампф на секунду оставил работу и вонзил в ассистента свирепый взгляд. – Вы хотите знать, что я делаю?! – прогремел он, снова берясь за инструменты. – Я делаю то, к чему стремился много лет! Через зависть, вражду и презрение! Я делаю операцию, которую назовут в мою честь – операцию доктора Шуленкампфа! – Удаление головы!! – эти страшные слова ассистенты поглотили с мертвенной неподвижностью.

– Да! – кричал Шуленкампф, – неучи, морочившие вас, придумали отсекать все, что таит болезнь! Вырезать желудок, когда открывается язва! Удалить конечность с гангреной! Вскрыть нарыв! Но они не додумались, что именно голова, человеческая голова, есть сосредоточение всех язв, пороков и гноя. Убрать! Отсечь больной орган! О, не смотрите на меня так! Я жалостлив! Смотрите, я избавлю несчастного от страданий! Навсегда! Операция Шуленкампфа! Избавление! Избавление!

Вдруг, несмотря на данный наркоз, оперируемый широко открыл глаза и попытался встать. Мгновенно потеряв силы, он захрапел, дернулся и рухнул на стол. С подноса посыпались инструменты, Захаров упал без чувств, а Вдовин с воем бросился из операционной.

Не обращая ни на что внимания, Шуленкампф перевязал и рассек сосуды шеи, схватил широкую костную пилу и, приложив ее к шее несчастного, принялся перепиливать позвоночник, не прекращая при этом выкрикивать: “Избавление! Избавление!”

Чуть позже, при изрядном стечении зевак, два дюжих урядника выволокли корчащегося в буйнопомешанном припадке Шуленкампфа из операционной и затолкали в казенную карету. Больницу заполонили посторонние люди, в коридорах воцарился беспорядок. Ассистент Захаров, заламывая руки, давал показания приставу, Вдовин молился в саду, а у главного врача надолго засели два суровых господина в штатском.

После трагической операции – она вопреки чаяниям Шуленкампфа так и не вошла в анналы медицины – ее создатель был заключен в Энский острог, где подвергся судебному освидетельствованию, был признан невменяемым и отправлен в Харлампиевский приют для душевнобольных. О дальнейшей судьбе оператора можно лишь гадать. Как следует из исторических событий, волны большевистского переворота достигли города Энска. В переплясе голода и войны приют оказался распущен, а его больные рассеялись по свету, пополнив ряды солдат, разбойников и попрошаек. Дело Шуленкампфа, вместе с другими полицейскими документами, было вывезено армией адмирала Колчака на восток и надолго затерялось на полках архива Сибирского университета. Случайно его обнаружил ваш покорный слуга, открыл и пролил свет на пожелтевшие страницы.

Параферналии

2008-03-31T22:36:00.001+03:00

(Paraphernalia, лат. – личные вещи, нажитое имущество, скарб).

Покидая Россию, я увез немного – тридцать килограммов багажа, включая кота Пантуфзия, заточенного на время перелета в клетку. Нажил я немного – килограмм за год. Мучает ли меня ностальгия? Безусловно. Но в отличие от всех известных ностальгий она носит своеобразный характер. Люди, место и время не вызывают у меня привязанности – я ностальгирую запах. Помню, на исходе короткого лета, под заунывную песню дождей, пустыри и овраги наполнялись высокой дебелой травой.

Полынь. Ее тяжелый, горький запах приводил мой дух в особое, возвышенное состояние. Конец лета всегда был для меня рубежом, точкой отсчета, временем перемен. Романтичное, слякотное время. В промежутках между дождями – зной. Холодные, темные ночи. Глоток воздуха из окна провинциальной больницы. Колесо смертей и рождений – смажем? Наливай.

В жарком морском климате, полынного духа нет. Кондиционеры истребляют любой запах. Чтобы хоть как-то насытить обоняние, я бываю в кондитерских, стою в торгующих восточными благовониями лавчонках и, конечно же, езжу на море. Не менее ностальгичны и недоступны для меня запахи масляной краски, разлитой под окнами солярки, а также утробный, таинственный запах кладовок с живностью, выращиваемой летом и поедаемой зимой. Его еще можно уловить на окраинах города, где прошли мои юность и детство.

По-другому в этих краях пахнут и женщины. Их природный аромат растворен в облаках дорогого парфюма, напоминая мужчинам о финансовой доброте. Женщины здесь независимы, прагматичны, поздно старятся, более склонны к однополой любви.

Что ни говори, ностальгии в определенной мере подвержен каждый. У кого-то она мимолетна. У кого-то это чувство растет под спудом и, рано или поздно, проявляется в виде ностальгических поллюций – нелепых, безвредных поступках. И дело тут не в березках. Это чувство интернационально. Китайцы пьют водку, играя в шахматы, и запускают огромных змеев. Румыны прыгают ночью через костры. Один мой знакомый, весьма состоятельный человек, раз в год заказывает номер в русском ресторане. Групповуха заключается в том, что ближе к полуночи, гетеры вынимают пастернаковский профиль из тарелки с салатом и несут безжизненно-храпящее тело на тюфяки.

Как я борюсь с ностальжи? Беру выходной. Покупаю бутылку полынного вермута, пачку сигарет. Поздно вечером выхожу на ближайший к Альфа Центавра балкон. Сажусь в кресло, закуриваю. Насыпаю в бокал лед. Заливаю вином. Вдыхаю горький аромат, совершая неблизкий путь во времени и пространстве. Листаю звездное небо. Существа на далеких криогенных планетах, в чьих венах течет жидкий гелий, почитают водяные кристаллы за драгоценный камень, гранят их и дарят любимым. Тысячи бесценных карат, растворенных в бесовстве полыни, исчезают в моем стакане. Пью до дна. Сижу до утра.

Остановка

2008-03-31T22:35:00.001+03:00

Это пройдет. Но лучше выключить телефон. Погасить свет. И смотреть на автобусную остановку напротив. Поздний вечер. Дождливое нынче лето. Собравшись под козырьком, люди ждут автобус. Мужчины. Женщины. Дети. Где-то их ждет дом – пропахшие суетой стены. Да, мы не знакомы. Каждый день вы стоите передо мной. Каждый день я живу перед вами. Но страх разделяет нас. Нас всех. Ибо закон джунглей гласит: до нас есть дело тому, кого мы боимся. Что я могу сделать для вас, люди? Ничего. Чтобы вы обнялись, нужна кровавая жертва. Но я не хочу быть жертвой. Мысленно иду в прихожую. Натягиваю красное пальтецо, повязываю нейлоновую бороду, надеваю колпак.

Привет, ребята! Я – независимый Санта-Клаус, давно забил на наш бравый профсоюз. Прихожу к людям, когда хочу. Это не будет стоить вам ни копейки. Вино, закуска, музыка – все за мой счет. Устроим вечеринку, выпьем, потанцуем. Поговорим. Ваши годы проходят в ожидании ящика на колесах и, в конце концов, этот ящик приходит. Так давайте же сделаем это ожидание приятным. А вот и автобус.

Шеф! Покатай компанию! Знаю, что в гараж, знаю, что дома ждут... Но ты покатай. Нет, мы не наркоманы. Просто эти люди не хотят ждать. Они счастливы и веселы потому, что завтра для них уже наступило. Они нашли друг друга здесь, на остановке. Ребята, в автобус! Праздник! Всех развезем по домам!

Этому никто не поверит. Но они уже не нуждаются в этом. Завтра эти люди выйдут на улицу и, утратив страх, пойдут от остановки к остановке. Движение будет нарастать. Автобусные будки превратятся в оазисы, куда потекут страждущие. Алюминиевые навесы заменят дворцы: каждый принесет по кирпичу. Стены украсят росписи – сценки из жизни пассажиров. По вечерам будет играть приятная музыка. На месте вокзалов и аэропортов вырастут великолепные храмы, куда устремятся люди. Движение автобусов, трамваев, самолетов и поездов будет парализовано, потому что... никому никуда не нужно ехать.

И кое-кому это не понравится. Транспортные корпорации потеряют прибыль. Найдется один пассажир... В детстве он наверняка мечтал стать контролером. Он подойдет ко мне и скажет: «Ваш билетик?» – тайный пароль, а крепкие ребята завершат дело, и я получу свои тридцать девять ударов монтировкой.

Я открываю глаза. Остановка опустела. Иду к телефону, набираю номер. Долгие гудки. Заспанный голос. Опускаю трубку. Это скверно, но мне нечего сказать. Когда-нибудь мы встретимся, и я скажу ей, это был не я. Но когда? Взгляд перемещается на заваленный бумагами стол. «К утру надо все сделать». Оно уже скоро, это утро.

Хомячки

2008-03-31T22:34:00.001+03:00

Виктор Гюго, старина Гюго, поэт Чрева Парижа, справедливо писал о том, что каждому из нас соответствует определенный вид животного, но не ответил на главный вопрос: какое животное представляет род людской в целом. Я читал его книжки, размышлял – у меня было время, чтобы размышлять – и решил, что все люди – это хомячки. Разных видов и расцветок, добрые, злые, хомячки-богатеи, хомячки-рецидивисты и скромные пилоты-хомячки.

Я вернулся, да, я вернулся в эту жизнь, но не сразу вошел в колею. По-началу, мне часто снился сон: я иду по улице, проваливаюсь в какую-то дыру, лечу вниз и оказываюсь в недрах городской канализации – бетонном лабиринте, наполненном зловонием и омерзительными существами. Я ищу выход, прорубаюсь сквозь полчища мутантов и крыс, я нахожу его там, где и не думал искать, вываливаюсь на свет божий и вижу... все тот же день. Прохожие спешат по делам, инспектор присматривает за дорогой, на площади целуются парочки, старушки кормят голубей. Эти два мира существуют параллельно, они разделены тонкой перегородкой, но стоит сделать неверный шаг и тогда... После долгого изгнания, ты возвращаешься домой... ничего такого не происходит, жизнь идет своим чередом – чужим ключом отпираешь свою дверь и понимаешь, ты – жив.

Первое время, мне нравилось слоняться по городу без всякого дела. Иногда я садился на автобус, кружил по забытым улицам, выходил на конечной и возвращался пешком. По пути заглядывал в булочную, покупал белый, хрустящий хлеб и, отщипывая мякоть, брел дальше, не спеша, разглядывая витрины и лица прохожих.

Одну улицу я обходил стороной. По ней бежал я тогда, задыхаясь, в гору, срывая с пальцев окровавленный, прилипший к ладони, кастет. Я швырнул его в старый дренажный колодец. Мы – городские подонки, кругом асфальт и бетон, и так непросто подыскать место для лишней улики, ненужного мертвеца. Я был уверен: он все еще там, на дне колодца, а человеческие нечистоты смывают с него ржавые коросты моего греха.

Я избегал выпивки: на первых же посиделках, я мог натворить много бед. Я презирал наркотики – слюнявую дурь, которой торговали бывшие мои друзья; их я тоже презирал. Я был печален и одинок. Наши девочки обветшали, превратились в уборщиц, подавальщиц, гладильщиц, неудавшихся матерей, уволенных официанток, вялых шлюх. Когда в пивной мятая дама, подсаживалась ко мне и начинала твердить, что мы учились с ней в одной школе, я совал ей на пару кружек и сбегал. И бродил по городу.

Однажды на глаза мне попался неопрятного вида зоомагазин. Судя по всему, дела у хозяина шли не очень хорошо. С детства, я терпеть не мог такие места. В них всегда скверно пахло, а вид беспомощных тварей в клетках приводил меня в исступление. На грязной витрине стояла одна-единственная, усыпанная стружками клетка. Я подумал, что она пуста, но вдруг стружки зашевелились и из-под них выглянул хомячок. Он был таким веселым, беззаботным и свежим, что я невольно остановился и загляделся на эту звезду немого кино. Хомячок тем временем ловко перебрался на пластиковый насест, сладко потянулся, зевнул и начал приводить в порядок свой мех. Вскоре, появилась его супруга. Она была светлее, крупнее и толще хомячка. Хомячок поприветствовал свою подругу, они уселись рядом и принялись любовно разглаживать друг на друге волоски.

Теперь, прохаживаясь по городу, я не упускал возможности пройти мимо той витрины и все больше и больше узнавал о жизни хомячков. В сущности, она ни чем не отличалась от человеческой. Меня волновала и даже вызывала зависть та необыкновенная привязанность, которую питали друг к другу эти крошечные существа. Я видел, как хомячиха заботится о хомячке, видел, что иногда эта забота его раздражает, и он хочет побыть один; тогда хомячиха закатывала скандал, и он робко возвращался к ней и просил прощения. А когда она залезала в стружки и устраивалась спать, он сидел у прутьев клетки один и глядел на прохожих. По-настоящему они ссорились редко, но если это случалось, я уходил – в жизни мне и так хватало скандалов. Да, я завидовал им, маленьким и беспомощным, потому что знал – клетка внутри меня.

В один прекрасный день я заметил, что хомячиха похудела (насколько она могла похудеть), и в клетке появилось пять малюсеньких хомячат. Они, как и их родители, рылись в стружках, ели зерно, пили из космической поилки воду, играли друг с другом и чистили свои сюртучки.

Иногда мне казалось, что хомячки догадываются, что я приглядываю за ними. Не думаю, чтобы они отзывались обо мне хорошо. Скорее так:

– Полюбуйся, дорогая, этот громила снова пялится в наше окно.

– Может, вызовем полицию, дорогой?

– Нет, не стоит. Я сам поговорю с хозяином.

Я не сердился на них. Более того, вскоре понял, что жить не могу без этой веселой компании. То и дело, я думал о хомячках, как у них дела, как растут детишки, думал, что старая клетка для такого семейства мала, а хозяин наверняка поскупится на новую. А я... нет, я бы не стал покупать новую клетку. Я мог построить для хомячков целый город. Город хомячков. Эта мысль увлекла меня. Впервые за многие годы мне захотелось что-нибудь сделать. Я неплохо управлялся с железом и камнем – в тюрьме меня научили работать руками.

Десять лет назад, мы – банда подростков, шли по окраинам нашего трудового квартала. У нас не было четкого плана на день, а в карманах лежали кастеты и ножи. На водокачке, нос к носу, мы столкнулись с людьми Лоцмана, ребятами повзрослее, но нас было больше. Наутро оттуда вынесли шесть трупов – газеты писали наперебой, да кто об этом сейчас помнит – то была самая кровавая и бессмысленная драка на свете, поверьте мне, уж я-то повидал их немало. Одни сдохли, другие остались калеками на всю жизнь. Я оказался невредим и получил немалый для несовершеннолетнего срок – кто знает, кому из нас повезло. Я никогда не видел своего отца, но чувствовал, что иду по его стопам.

В доме у нас всегда водилась какая-нибудь живность – сестра то и дело приносила с улицы кошку или щенка. Были у нас кролики и ежи. Я любил их, маленьких зверюшек, любил мать и сестру. Всех остальных я ненавидел. С рождения меня душила тупая злоба.

И вот, срок закончился. Плюс, за примерное поведение, мне скостили пару лет. Я не строил планов на будущее. Этот мир принадлежал другим людям – расторопным плутам, вытеснивших таких, как я на задворки. Я хотел шататься по улицам бесконечно, вот так, бродить допоздна, бродить, где захочу... и чтоб никому до меня не было дела. Что ж, я мог быть доволен – моя жалкая мечта осуществилась.

Казалось, чего проще: плати деньги этому скряге, две сотни или три, чтоб подавился (наверняка начнет торговаться, как последняя гнида, но уж я-то поставлю его на место) и забирай хомячков. Но... Ни с того, ни с сего, в голову полезли дурацкие мысли. Я стал думать, что будет с хомячками, если я заболею или умру? Кто тогда позаботится о них?

Это было глупо. Я никогда, никого и ничего не боялся. Мне было всего семь лет, а мать уже посылала меня за углем в сарай. Там, в сырой темноте, то и дело шастали крысы, такие большие и жирные, что запросто могли меня сожрать, сбив с ног. Наш сосед держал свиней. Где свиньи, там и крысы, да, жирные такие крысы, в сарае и по всей земле.

Я мог сдохнуть много раз, истекал кровью, но выжил. Ненависть, жажда мести воскрешали меня. Хочешь сохранить свою жизнь, не бойся ее потерять – таков был мой девиз. А вот и еще. Не думая о последствиях – все равно будет хуже. Бей первым, если схватка неизбежна. Бей наверняка – раненый зверь страшен. Чего там говорить... Человек привыкает к жестокости, как глаз привыкает к темноте, но именно в ней, этой темноте, можно разглядеть истинное его лицо. Да, это так: если человека долго бить, он звереет. Это превращение неизбежно, как восход Солнца, но каждый звереет по-своему: кто-то превращается в слизняка, кто-то – в ту же крысу, а кто – в дичь покрупнее. Я смотрел в окна, чистые окна, добрые окна, где торчали занавески и цветочные горшки, откуда чужие лица, бросали на мостовую сонный взгляд, смотрел и думал – знают ли эти люди за стеклом, обо всем этом? Нужно ли им об этом знать? В общем... Я тянул время и откладывал решительный шаг. Я тянул время...

В тот день, я проснулся с дурным чувством. Спешно оделся, достал деньги из тайника и, осыпая себя проклятиями, помчался в зоомагазин... Витрина была пуста. Я пинком открыл дверь и зашел, в первый и последний раз в своей жизни, в этот чертов зоомагазин. Хозяин – его так легко отличить от наемного продавца – вежливо меня поприветствовал и поинтересовался, что я хочу купить.

– Я хочу купить хомячков, тех, что стояли на витрине, – едва переводя дыхание, сказал я. – Клетки я что-то не заметил... но, вы ее... переставили? Просто переставили, да?

– Сожалею, – прогнусил хозяин, – но сегодня утром хомячков купили. Если хотите, я могу заказать вам других. Хотите?

– Нет! – закричал я. – Я хотел купить именно этих – этих! – хомячков! Может, вы помните, кто их купил? Может, у вас остались адрес, квитанция, чек? Я заплачу!

Хозяин пугливо покосился на пачку банкнот, которой я тряс перед его прыщавой мордой – все деньги, заработанные мной в тюрьме – и отрицательно покачал головой:

– Нет, не помню. Извините. Никаких документов у меня нет, я торгую за наличные. Извините.

Я сходил с ума. Я был уверен, что хозяин лжет. Наверняка, он следил за мной, когда я приходил поглядеть на хомячков, продал их владельцу змеиной фермы и теперь разыгрывает передо мной дурака. Подлая, мерзкая тварь! Если бы ты знал, с кем связался!..

Ярость. Я узнал это чувство. Оно вспыхивало в груди и разливалось, как расплавленный свинец, по телу. Крушить, ломать, рвать на части, не зная жалости, не чувствуя боли… но… нет… В этот раз я сказал себе – нет. Набрал полную грудь, медленно выдохнул и сказал хозяину, что хочу осмотреть магазин.

Мне все еще казалось, что хозяин обманывает меня. Четверть часа я бродил между клеток, пакетов, аквариумов, мисок и насестов. Попугаи толковали между собой на ассирийском языке, рыбки вяло шевелили плавниками, черепашки то и дело вскидывали маленькие, безмозглые головки, провожая надменным взглядом чужака. Хомячков нигде не было.

Я снова начал злиться на хозяина, искал повод затеять с ним ссору. Но тот был на редкость учтив. Я стал еще больше ненавидеть его, когда увидел стойку со строгими ошейниками. Мне захотелось намотать этот толстый кожаный ремень с шипами на кулак и... Я поднял глаза и увидел зеркало, небольшое пыльное зеркало, прилепленное скотчем к стене. Нет. Клянусь, это был не я. Какая-то жуткая картинка, вырезанная из книги о разведении нетопырей.

Я быстро двинулся к выходу. Хозяин прокричал что-то приятное мне в след. Сначала я шел, но быстро перешел на бег. Я бежал, вспоминая парня, который целился мне в лицо из дробовика. Я вспомнил другого парня, чье тело, истыканное стальными прутьями, как скомканная окровавленная тряпка, валялось на бетонном полу. Я бежал и боялся, что хозяин догонит меня и всучит свое старое зеркало. Я знал, что там, в магазине, за картонной стеной, ворочаются страшные, неведомые науке и поборникам прав человека, существа. Я бежал.

Слон и кокаин

2008-03-31T22:28:00.001+03:00

– Ах, будь я слоном, нюхал был кокаин, – мечтал один нищий, на исходе лета. – Вот, иду я, скажем, по лесу – трах-бах! – сучья в стороны, вижу – поляна, на поляне – деляна, а на деляне – дюжина ящиков с отбор-р-нейшим порошком. Ха, а как иначе? Увидели меня и разбежались. Даже самолет заглушить не успели, машет пропеллером почем зря. На то я и слон. Подошел бы к одному ящику, о землю – шмяк! – хобот внутрь – дзинь! – швырк, швырк – готово дело! Заправился. Настороение клевое! Как мне хорошо! Подать сюда главный вентилятор! – Нищий зябко пощупал дырку на боку пиджака. – А потом, пошел бы гулять. Да чего там, понесся бы! Уши в трубочку, уши в бабочку, в скатку, веером, во всю прыть, в стреловидность обратную маха четыре, мать твою душу – пять! А как вышел заряд – опять на поляну-деляну, бегом, вприпрыжку, чтоб все туземцы – россыпью! К ящику скок-поскок и по новой – то в одну ноздрю... – нищий задумался, присутствуют ли в хоботе слона две ноздри или одна большая, – то в другую! – взвизгнул он, так как решил, что ноздри у слона две. Почему? А шут его знает... решил и все. У нищих свой закон. – Так вот... продолжилось бы мое увлекательное путешествие, – мечтал нищий. – Пришел бы я в аэропорт.. Ха-ха-ха! Встречайте! То есть, провожайте. Я – слон! Кличка у меня такая с детства. Хочу билет на дальний рейс, в Тора-Тора, на Гаваи, Сейшелы на худой конец! Первым, конечно, классом! На что я купец?! Ну, это уж ваши проблемы – мне и хобот вытянуть и ноги разложить. Что это? Так, ерунда. Кокаин. Угощайтесь все! Нюхайте! Эй, ты в фуражке! Чего стоишь? Налетай! Ребят зови! Чего добру пропадать? Вы ведь меня с одиннадцатью с половиной ящиками кокаина в самолет не пустите.. знаю я вашу казенную масть. Всех, всю таможню! И собачек, собачушек не забудьте чутких. Им тоже надо нюхнуть. Они вам за это споют и спляшут. Вы ведь, окаянные, сами не живете и другим не даете. Так хоть раз попробуйте. Кокс, он ведь не ломает. Только душевные муки, тоску по блеску, по чистоте, по воле, эх... – нищий отхлебнул из воображаемой фляжки, словно от речей пересохло, хотя думал и кричал – все про себя. – Знатная бы вечеринка вышла. А вот не жаль. Никогда жадным не был... Все равно вам за слоном не угнаться, с куцыми-то носами. А вот я, эх, распрямись трехметровый, двухпросветный, как нюхну, как пожар в гудок пущу, так два кило как не бывало! Куда вам до меня, бледноухие. – Потом нищий стал представлять, как его слон надевает противогаз, все по Фрейду. В шланг засунет или в колечко скрутит? И понял, что противогаз слону надеть нельзя – для этого руки нужны, а их у слона нет. Тогда он представил слона с руками, большими и мозолистыми, стоят в болотной жиже, на левой часы... «Blancpain»? А ты как думал? Настоящие. Слон-то этот, видать, левша. – Нищий представил, как рукастый слон жмет людям руки, путается, и подает иногда хобот. Это его рассмешило, он почесал икру и подумал о ночлеге. – А вот приходит такой разбитной слон, противогаз на боку, скажем, к женщине... – нищий нетерпеливо заерзал на костлявом заду, чтобы получше разглядеть, что случилось дальше, с женщиной и слоном, – приходит он и говорит... здэ-эравствуй, ненаглядная... с какого конца начнем? – Нищий внезапно захохотал, и полуночный прохожий, не оглянувшись, прибавил шагу. – А она и ему и говорит... – Нищий нащупывал в разбитом мозгу подходящий ответ, но не находил, и вдруг помрачнел, когда в доме напротив зажгли свет. – А она ему говорит... говорит.. – он словно прочел из книги, – Говорит... «ты меня в свои дела не путай»! – и представил, как аккуратная Ниночка – жена обо всем знала, но тогда ей сподручней было молчать – расстилает хозяевам постель. И кто нынче в нее? Эх, бабы, бабы... с них все и началось.. да какая разница, с чего? Много денег – много баб. Одна баба – нету денег, так всегда...

Нищий встал со ступенек, обернулся и с ненавистью поглядел на фасад дома, который когда-то принадлежал ему. Весь. И другой дом. И бани на углу. И, на Северо-Западе, склады и... Сожрали все, гады, его сожрали, обложили, как собаки медведя, а охотнички, охотнички-то палили издалека... а потом и Главный приехал. На освежевание. И из столицы короедов присылали, чтоб проконтролировали. Кое-как, через дурку от тюрьмы... в подвалы, в бега... документики чьи-то подобрал, подправил... и до сумы... Да, вернулся. А куда? Здесь хоть обстановка известна, кто-чего. Ну, изменился, шапочка вязаная, грязный, борода... типа не узнают. Как же. Еще как узнают. Только морды воротят. Ну и пусть. Лишь бы не трогали. А были времена... Помнится, для одной весь цветочный ряд скупил... а с Колей, на изюбря... шалуны! – Нищий забыл о хоботе и вспомнил об охотничьем ружье в гостиной, дорогом бельгийском ружье, кособоко спустился с лестницы и, не глядя по сторонам, пересек проспект.

Светофоры моргали желтым: «Будь осторожен! Осторожен!» Осторожен? Он презрительно скривил губы. А вот, вам всем! Как жил, так и умру – с треском! – показал он неприличный жест, бухнув кулаком по внутренности сгиба локтя. Что-то брякнуло. Нищий прислушался, замер, гордо и осторожно извлек из потайного браслет, приладил на кисть, полюбовался, перевернув тылом. Он. Его сиятельство «Blancpain». Из прошлой жизни. Надо же, как в воду глядел: пустая боль – и больше ничего. А может, больше и не надо? Сто тыщ зеленых, даже если по дешевке – как с куста. Хоть в Париже, хоть в Бомбее, хоть в Москве. Все, что сохранил. Надежда, пропуск в рай, в будущую светлую, да на новой земле. Веское доказательство того, что он и в правду слон или, во всяком случае, был им, а не просто сошел с ума.

Девушка

2008-03-31T22:27:00.001+03:00

Девушка идет домой. По трубам метро, мимо стеклянных башен финансовых каннибалов, по настилам бомбоубежищ, по развалинам трехмерного кино. Отражаясь в окнах магазинов, амбразурах лепрозория, в очах вертолета, кружащего над тушей павшего лимузина. Собака жадно слизывает со столба кровь, превращаясь в помошника окружного прокурора.

На перекрестке девушка ждет зеленый свет. Трейлер везет в город продовольственных заключенных. Внутри темно, поскрипывают клетки. Куры едут молча, вспоминая свою маленькую куриную жизнь. Девушка зябко потирает плечи, начинается дождь. Ей хочется куда-нибудь исчезнуть. Жаркое лето прячется в песках Магриба, в алмазных шахтах Намибии, у жаровен столичных ресторанов. Ее знакомый позволяет забыться, превращая долгую ночь в краткий сон накануне рассвета. Их изломанные силуэты на полу – тени будущих орбитальных поселений. В складках штор, пустоте керамических безделушек лежат осколки их сладострастного крика.

Нити глобальных сетей вспыхивают и гаснут, выхватывая из темноты расписание межконтинентальных рейсов. Толпы индустриальных рабов покидают антропологические заповедники, плывут к далеким берегам, заполняя собой недостроенные небоскребы. Она мысленно летит на Запад и снова попадает в утро. Огненные барабаны гриль-баров скрежещут, требуя новых жертвоприношений. Родина-мать кормит одряхлевших детей молоком ядерных каракатиц. Где-то, в маленьком городке, парень вернулся со службы домой и подарил сестре кортик.

Девушка стоит на перекрестке, имя которого Время. Она просыпается, открывает глаза и видит, что испуганный старичок на другой стороне улицы – это ее отец. Не позвонив, он приехал издалека, чтобы навестить дочь. Она бросается через дорогу, на красный свет, останавливает взглядом машины, перепрыгивает через рыдающих нищих, уворачивается от похотливых взглядов, бежит, чтобы успеть обнять своего па, поцеловать свою ма и подарить брату бейсбольную кепку.

Преступление

2008-03-31T22:26:00.002+03:00

Она сидела на дне ночи, в коридорном капкане дверей. Ее затылок упирался в окно, окно – в ягодицы, ягодицы – в пятки, пятки – в край подоконника. Равновесная система, не контролируемая комендантом общежития. Часы отзвонили полночь. Его ладони, покоившиеся на ее коленях, потеряли друг друга – после долгого и бессмысленного разговора она начала раздвигать ноги. Это произошло под действием силы тяжести, зова предков и выпитого вина. Филиал головы знал о ней, думал о ней, смотрел на нее. Она нетерпеливо вздохнула. Таблетку следовало выпить не ему, а ей. Не психоделик, а контрацептив. Он хотел попробовать «это» под «этим», но испугался, увидев искаженное лицо похоти. Поздно.

Колени продолжали раздвигаться. Он повис над пропастью. Лучи искрящихся сухожилий осветили ее изнутри. «Shut up! – Она затянулась гильзой зенитного пулемета и выпустила дым Ему в лицо. Пороховая гарь опалила ресницы, выжгла спрятанные в ноздрях волоски. – Что смотришь? Давай уже!» Унизанные перламутром голени оплели его бедра. Ломтики педикюра сплелась на позвоночнике в добрый тантрический знак. Вереница чакр обнажила молчание ракет на границе с Кашмиром. Гарпун пронзил русалку, подняв со дна облачко опалесцирующей пыли. «Какой у тебя большой...»

Дежавю. Он все вспомнил. Во время поездки в Рим две пожилые таможенницы попросили его раздеться... Он поверил им и закрыл глаза. Память вернулась. Побег в ночной электричке. Знакомство двух студентов в бистро.

«Ты уже все?» Волны реверберации доносили звуки, смысл которых он не понимал. «Я? Еще... не всё!» – «Ну, когда будешь всё, скажешь!» – телескопическая дыба вознесла его тело на головокружительную высоту. Он застал себя за помилованием очередной партии грешников. «А вот теперь – всё!»

Пятки, пятки... Пустота. Выбеленная Луной брусчатка астродрома. Струи воды. Астма зеленых стен. «Окна красят до половины. Они прозрачны! Они выпускают души! Они пропускают свет!»

Горечь собственного рождения померкла в сияющем абсурде фраз. Он переживал все заново. В прошлом – мутная капля, скользит по ее коже, огненной дельты, из розовых устий – белой рекой, в глазах невольного свидетеля их любви, и дальше – в овальные впадины, туманность Андромеды, в недра канализаций, куда изгоняются людьми жажда и голод. Она поет, стоя на руках в душе, трубчатая виселица орошает ее тело.

Погибающий от рака старик смотрит в окно. В белом квадрате напротив – обнаженный юноша. Его наивное лицо и длинный коридор за спиной вызывают у старца гнев, напоминая о предстоящей дороге.

Гиппопотамы

2008-03-31T22:26:00.001+03:00

– Так, еще раз. Зачем он купил этого гиппопотама? – твое непонимание скрывает сдержанная улыбка. Мы продолжаем путь, и я объясняю все сначала.

– Мой товарищ поехал в Африку и тайно вывез оттуда редчайшее животное – карликового гиппопотама. Маленького, не больше поросенка. Товарищ посадил его в ванну и начал ходить по ресторанам и пабам, заключая с мачо пари, что, дескать, у него в обыкновенной ванной живет цел-лый гиппопотам. Пьяные мачо спорили с ним на безумные суммы денег – он знал, как подогревать публику – ехали к нему домой и видели, что это правда: в тесной квартирке на седьмом этаже, в полутораметровой ванне сидит взрослый, можно сказать, пожилой гиппопотам.

– А вдруг это был не взрослый гиппопотам, а маленький, еще не выросший гиппопотамчик? – Ты великолепна. Но это особый случай...

– Зубы у него были гнилые, – отвечаю я, – он мачам зубы показывал. Они тоже кричали, что это ребенок...

Ты слегка обиделась и, некоторое время, мы шли молча.

– А что было потом?

– Потом он заработал на гиппопотаме кучу денег и уехал в Канаду. В прошлом году, я побывал у него в гостях. Он купил большой дом в Квебеке и занялся строительным бизнесом.

– Он увез гиппопотама с собой?

– Да, теперь зверь живет в просторном загоне и плавает в бассейне с теплой водой. Товарищ ищет для него подругу.

– Скажи, зачем все это?

– Зачем?.. – я замолкаю. У меня слишком мало времени, чтобы рассказать тебе все. – Понимаешь, во Вселенной нет ничего, кроме гиппопотамов. Она состоит из них, порождена ими, ими же будет поглощена. Поселив в ванной гиппопотама, ты приобщаешься к ее структуре, становишься Великим Мастером Мироздания, удерживая в своем доме ее часть. Если ты постигла, что такое гиппопотам, в этом мире для тебя нет тайн.

Ты заключаешь меня в объятия. Твои руки, как смирительная рубашка, стягивают мои плечи. Твой прагматичный ум бессилен перед величием просветленного бреда.

– Объясни...

– Хорошо. Это просто. Я уже говорил: в мире нет ничего, кроме гиппопотамов. Они немного отличаются, но в целом похожи.

Нанопотамы – мельчайшие частицы мироздания, космическая пыль, переносимая звездным ветром.

Микропотамы – тоже мелочь, но чуть крупнее, возбудители межпланетных инфекций, родоначальники органических форм жизни.

Минипотамы – те самые карликовые гиппопотамы, либо детеныши гиппопотамов до года.

Гиппопотамы – крупные минипотамы, не достигающие размеров гиперпотамов, называемые бегемотами – от ивритского корня «бехемот» – «животные» или «скот». Мы, люди, принадлежим к разновидности гиппопотамов, называемой мезопотамы или умеренные потамы. Не забывай об этом.

Гиперпотамы – крупные геологические структуры, плато, горные хребты, тектонические плиты, среда обитания мини- и гиппопотамов.

Мегапотамы – небесные тела, планеты, звезды, квазары и черные дыры, не достигающие размеров ультрапотамов.

Ультрапотамы – упорядоченные структуры мегапотамов в форме галактик, туманностей и звездных скоплений.

И, наконец, Унопотам – единое существо, в котором все мы – букашки и тупицы.

Путешествие окончилось, перед нами простирается Океан. Не снимая одежды, мы бежим, обгоняя друг друга, врезаемся в упругие волны. Наши крики и смех тонут в грохоте прибоя. Океан смывает с нас усталость, страх и липкое безумие.

Мой первый компьютер

2008-03-31T22:25:00.001+03:00

Мой первый компьютер был прост, как дитя амебы, скроен из бумаги, и не умел говорить, нарисованные кнопки совсем не нажимались, а на экране застыло одно изображение – полет на Марс. Так пригодилось умение склеивать кубики из картона полученное в школе. А еще, в пятом классе, нас учили разбирать и собирать автомат и последующее слово «разборка» тоже пригодилось, но тогда об этом еще никто не знал. Компьютер работал исправно, подпитываемый из домашней библиотеки сказками Азимова, Пушкина, камланием Братьев Стругацких, флейтой Уильяма Берроуза в домашнем переплете, фотографиями из альбома моей не родившейся сестры, тяжкой судьбой неженатого соседа, удавившегося в ванной после исполнения интернационального долга в Афганистане, кряхтением трактора-трелевщика за окном... он (компьютер) погиб под струями горячего кофе, пролитого дядюшкой Хрю и я до сих пор не знаю, был ли то случай или неосторожность или умышленная месть. После этого случая, мои компьютеры становились все крепче и сложнее, а дядюшка старился и уже не мог поднять чашку на опасную высоту.

Следующий компьютер я сделал деревянным и пропитал олифой. Вместо дисплея я использовал старый бабушкин телевизор, он все время показывал футбол и лишь по ночам – парад на Красной и пляски вождей. У меня был свой человек на Базе – я доставал ему спирт и курево, а он, одну за одной, выдирал из пульта красные кнопки и, под шинельным покровом, приносил их мне. У ракет – ста одной из них – не было шанса взлететь, они стояли в бетонных, промозглых шахтах, пугая орбитальные датчики инфантильного врага, но зато у меня появилась первая рабочая клавиатура. Этот, деревянный, компьютер гудел, как настоящий. Я приладил к нему старый вентилятор и пару транзисторов – он выглядел потрясающе! Мои друзья соглашались на все, лишь бы нажать кнопку на древесной панели. Я брал мороженым. На деревянном компе я не мог уйти далеко и отдавал себе отчет в том, что все это – всего лишь декоративная пародия на будущее – работал не он, а мое воображение. Я знал, что настоящие компьютеры занимают несколько комнат или этажей и драгоценные данные сохраняются на бобинах магнитной ленты или перфокартах, а не на флэш-памяти, которой я бредил в те времена. Деревянный до сих пор стоит в чулане, а клавиатуру с атомными кнопками я поменял на международную почтовую марку у торговца орденами. Это позволило мне в конце 80-х отправить другу в Нью-Джерси долгое, обстоятельное письмо.

На шестнадцать мне подарили набор надфилей, и ваш покорный слуга не замедлил пустить их в дело. Я собрал, и как следует обточил, стальной компьютер. Я слегка перебрал с железом, работал он медленно, зато по-настоящему. Я выпотрошил свой магнитофон, привезенный из Польши тостер, я набил железный короб настоящими полупроводниковыми драгоценностями. Я гордился своей работой, пока не узнал, что такой-то инжинеришка из ИБМ сделал то же самое. Я жил за железной шторкой, в надежном сундуке, а он – в сейсмически опасном районе Калифорнии, но это не помешало ему обскакать меня и... лавры узеленили его чело. А потом началась Перестройка и появился этот выскочка Гейтс.

Воспоминания нахлынули на меня внезапно. Я сижу не берегу моря, на крыше своего авто – потайная дорога, ныряет из царства огней в Ничто и Нигде, тьма такая, что в паре шагов мерещиться Египет – и печатаю. Здесь хорошо уединяться, заниматься любовью, писать письма, смотреть страшные сны. Мой нынешний, несамодельный, компьютер складной. Он скучен и сер, может все, даже кино, защищает от радиации и настолько мощный, что, кажется, способен сбивать мелкие, низколетящие самолетики, то и дело гогочущие над моей головой.

Я хочу вернуться туда, откуда началась жизнь – в море. Я хочу, чтобы мой последний компьютер работал на воде. То будет самый мощный, самый задумчивый Солярис на свете. Его маленький филиал спрятанный под моей бейсбольной кепкой уже проходит первые испытания. На этот раз, я абсолютно уверен в успехе.

Миф об овечке Долли

2008-03-31T22:23:00.000+03:00

Овечка Долли умерла. Не то от болезней, не то от тоски. Первый человекообразный клон протянул копыта. Миллионеры загрустили, гангстеры затосковали, а ученые подобрали полы халатов и тихо сошли со сцены.

Спешу известить, что данной статье обсуждается способ фальсификации клонирования животных и человека, позволяющий заменить его более простым методом, в результате чего получается тот же результат – псевдоклон. Разницы между клоном и псевдоклоном на физическом уровне нет. Поэтому, разоблачить фальсификацию крайне сложно. Необходимо проследить весь процесс клонирования от начала до конца, но, как понимаете, это практически невозможно: ведь он скрыт от посторонних взглядов в недрах клонологических учреждений. Я вовсе не отрицаю возможность клонирования высших существ в будущем. Я лишь подвергаю сомнению истинность недавних экспериментов. А по сему, высказанные в статье концепции следует рассматривать, как предположение, не более того.

Начнем с актуального вопроса: зачем нужна подобная фальсификация? Как водится, все упирается в деньги. Не останавливаясь на проблеме клонирования богатых господ мнимыми наследниками, мы отметим, что технология клонирования имеет вполне реальный коммерческий потенциал. Уже сегодня, рынок трансплантации клонированных органов, оценивается в десять миллиардов долларов в год. На самом деле, эта сумма гораздо выше. Поэтому, перспективные фирмы пытаются «застолбить» с помощью патентов принципы клонирования, реализация которых на данный момент невозможна. Я называю этот процесс пенетрацией в будущее – суррогатный вариант машины времени, работающий в одном направлении. Согласно закону, одним из условий получения патента является представление рабочего образца: машины, штамма микроорганизмов, семян растений и т.д. Тут на помощь жуликам и приходит псевдоклонирование. Когда эксперты требуют результат, псевдоклонисты отвечают – вот он, посмотрите. Это наша овечка Долли шевелит ушами. На самом деле, так называемый клон Долли – это ее однояйцовый близнец, сестра. Но прежде чем говорить о возможности «псевдоклонирования», неплохо вспомнить, что из себя представляет клонирование «настоящее».

Вкратце, процесс состоит в следующем: из одной единственной клетки клонируемого организма, находящегося на стадии постэмбрионального развития, изымается генетический материал – хромосомы содержащие цепи ДНК. Затем, эти хромосомы пересаживаются в половую клетку «приемной матери» – реципиента. Этот процесс является наиболее сложным и деликатным. Затем эта «химера» (половая клетка с введенным в нее чужеродным генетическим материалом клонируемого организма) пересаживается в матку реципиента, где проходит все стадии эмбрионального процесса. В результате на свет появляется полная копия организма-донора – его клон. Теперь обсудим, как может выглядеть процесс, имитирующий клонирование, но по сути им не являющийся.

Из организма женской особи измается зрелая яйцеклетка. После оплодотворения спермой донора «в пробирке» (данная процедура широко применяется в лечении бесплодия и зооинженерии) яйцеклетка подвергается стимуляции, в результате чего, она делится, образуя две совершенно идентичные клетки. То же самое происходит в природе при появлении однояйцовых близнецов, обладающих внешним сходством и полной генетической идентичностью. Итак, после получения двух, совершенно идентичных эмбриональных клеток, одна из них пересаживается в матку животного-реципиента где происходит ее дальнейшее развитие, а другая подвергается замораживанию. После рождения животного, развившегося из пересаженной клетки, выжидается время, пока это животное не подрастет. После этого, данное животное объявляется «клонируемым». При этом, весь предыдущий этап скрывается, оказывается «за кадром». «Клонирование» заключается в том, что другой самке-реципиенту в утробу пересаживается одна или несколько замороженных «копий» и, через некоторое время, рождаются «клонированные» близнецы. Иными словами, в результате «псевдоклонирования» рождаются однояйцовые идентичные близнецы, но не одновременно, как это происходит в естественных условиях, а через искусственно созданный промежуток времени. Попросту говоря, клон овечки Долли является ее идентичным близнецом, ее сестрой.

Возникает вопрос: для чего прибегать к таким ухищрениям? Дело в том, что стимуляция деления оплодотворенной яйцеклетки, представляет собой более простой способ получения «генетических близнецов», нежели пересадка генетического материала в половую клетку донора. При использовании «упрощенной» схемы, задача сводится к поиску подходящего стимулятора деления, тогда как «истинное» клонирование требует применения сложнейших методов генной инженерии.

Таким образом, псеводо-клонирование позволяет уже сейчас имитировать процесс, который возможен только теоретически. В истории науки, данная ситуация не является уникальной. Например, при разработке первых ЭВМ, были созданы «никчемуметры» – впечатляющие, но совершенно бесполезные устройства с множеством осциллографов, мигающих ламп и т.п. Их задачей было очаровать правительственных чиновников, отпускавших ученым деньги на проектирование компьютеров – невзрачных в те времена, громоздких машин.

Какая связь между «никчемуметрами» и псевдо-клонированием? И в том и в другом случае, технические трудности превышают амбиции науки, что заставляет ученых прибегать к спасительной лжи. После успешного клонирования простейших организмов, бактерий и растений, ученые приступили к клонированию высших животных и натолкнулись на ряд проблем, главную из которых можно охарактеризовать древним философским принципом: нельзя войти в одни и те же воды дважды. В процессе онтогенеза – постэмбрионального развития организма – генетический материал клетки претерпевает ряд необратимых изменений, препятствующих обратному ходу генетических часов. Эти участки генного материала являются «стражами времени», то есть гарантируют неизбежность смерти отдельной клетки и организма в целом. Не будь этого механизма, земля бы заполнилась дряхлыми, недоразвитыми существами и эволюция остановилась.

При попытке клонирования высших организмов ученые столкнулись с необходимостью восстановления этих фрагментов или, по крайней мере, их нейтрализации. Но решение так и не было найдено. Каков выход? В перспективе, возможно использование так называемых стволовых или малодифференцированных клеток, близких по структуре к эмбриональным, находящихся в теле взрослого организма. Их можно обнаружить в половых железах, органах кроветворения и иммунитета, хотя и это не простая задача – такие клетки достаточно редки.

Итак, по мнению автора, предлагаемый на сегодняшний день метод клонирования представляется маловероятной процедурой, похожей на пересадку головного мозга – возможной, но отдаленной перспективы, вряд ли необходимой.

Февраль 2003

Рита

2008-03-31T22:22:00.002+03:00

Аэропорт во Франкфурте огромен. Внутри него самого должны летать маленькие пузатые самолетики. Тычусь в вереницы указателей и стрелок, проклиная «удобный стыковочный рейс». Прошагав пару километров по божественному сиянию его полов, наконец-то попадаю в нужное место. Накануне снились снежные горы, ледники и странный голос: «Пей «Финляндию», смотри на Гренландию». Вот я и поехал. Публика та же – бодрые старички, фотографы, молодая пара и я.

Паркую чемоданы возле прекрасно сохранившейся британской леди и продолжаю не существовавший до меня разговор: Монтгомери – карьерист, воевал с Роммелем, в Африке, бездарно, но ему везло. Рассказываю им про Сталинград... Ледокол береговой охраны прибывает завтра вечером. Высадка на айсберг будет только при хорошей погоде... «Ланкастеры» уступали «Фоккер-Вульфам» в скороподъемности... За один полет в Новый Свет «Джамбо» сжирает столько воздуха, сколько хватило бы всему штату Мен на сорок пять уик-эндов... Между отставанием германских тылов и гидравлической смазкой подошвы ледника, кто-то хватает меня за плечи.

Не может быть. Рита. Ритка! Ритка-задавака. Последний раз мы виделись еще там, в России. Дружеские объятия быстро перерастают в подобие нетерпеливых ласк. Душа компании покидает ее тело. Мы уже куда-то идем. У меня час. У нее – полчаса. Судорожно обмениваемся новостями. Рулим по коридорам. Сворачиваем на служебный ход. Пусто, бело. Появляется охранник, неторопливый бритоголовый верзила с автоматом. Рита быстро говорит с ним по-немецки. Охранник присвистывает, гогочет басом, отмыкает боковую дверь, включает свет. Подсобка. Щелкает замок.

– Что ты ему сказала?

– Сказала, что мы любим друг друга, не виделись два года и у нас есть полчаса.

– А он?

– Он сказал: вот это настоящая любовь!

Быстро прошли, эти полчаса. Качок стучит в дверь.

– Ругается?

– Нет, говорит, что опоздаем. Пора.

– Слушай... может, поменяем билеты? Хотя бы на день... а?

– Не могу. Завтра я должна быть в Осаке. У меня контракт.

Скомканное прощание. Поиски авторучки. Взгляда. Адресá, номерá. Мы – жуки-скарабеи, уныло оглядываясь, толкаем чемоданные шарики к разным стойкам. Аэробус тяжко отрывается от земли. Инерция, масса, жизненные установки... Силы небесного тяготения. Рита... Сказала, что мы любим друг друга? Бежать! Немедля, назад, по копоти турбин. Пропади они пропадом, эти ледники. Но куда? В наземном храме разлуки Риты уже нет. Траектории наших самолетов перечеркивают Землю. Между нами стремительно растет пустота. Я ощущаю ее глубоко в теле, каждый, из десяти тысяч набранных метров, их колючий, дымящийся холод. Километры пустоты.

Летим над Атлантикой. Солнце тонет, закат. Черное небо слилось с водой. Огни растеклись по Вселенной. Внизу – суда. Вверху – звезды. Среди них – беглая точка. «Иридиум»! Достаю спутниковый пейджер, прикручиваю крошечную антенну. Жму на кнопки, пишу транслитом. «Submit?» Безусловно. Черная коробочка выстреливает шифровку в эфир, ни сколько не повредив навигационным системам воздушного судна.

«Po doroge v nebesa,
Za dalekie holmi,
Vstrechi redkie s toboy,
Kak verstovie stolbi...»

Выкидыш

2008-03-31T22:22:00.001+03:00

– Ну, где он, твой кудесник? – Аня бросила хмурый взгляд на Кирилла и принялась раскачиваться на табурете. Студенческий роман лучшего в университете дзюдоиста-юниора и нимфы-первокурсницы переживал затяжной кризис. В который раз, утро начиналось со скандала и Аниной рвоты, Кирилл не ходил на занятия, пропускал тренировки. И много курил.

– Сейчас, будет. Он всегда вовремя, – Кирилл затянулся надцатой с утра сигаретой. – Добираться сюда долго. Нашла, где квартиру снимать...

– Так заехал бы за ним!

– Ты же мне позвонила.

– Кто он, врач?

– Нет, студент, в меде учится. Толковый парень, не то что я, пень.

– Это точно, – охотно согласилась Аня. – Пень стоеросовый.

Звонок. Кирилл тычком погасил сигарету и рванулся к двери.

– Привет.

– Привет. Проходи, знакомься. Это Аня. Алексей.

Аня окинула вошедшего взглядом. Высокий, симпатичный, не суетной. Алексей поставил на стол кожаный чемоданчик, открыл его и выложил какие-то инструменты.

– Чаю хочешь? Покурим? – Кирилл протянул Алексею сигареты.

– Лучше к делу. Что сказали в абортарии? – обратился Алексей к Ане.

– Поздно пришла, говорят. Срок большой. Аборт поздно делать. Жди еще пару недель, а потом приходи, будем роды вызывать, чтоб ребенок мертвым родился.

– Когда последний раз были месячные?

Аня беззвучно пошевелила губами.

– Не помню.

– Ну, приблизительно?

Аня пожала плечами.

– Нерегулярный он у меня. Когда как. Может, месяц назад, а может и два...

– А может, три?

– Может, и три.

– А может, и четыре?

– Ну что вы ко мне привязались?! – огрызнулась Аня. – У меня все время нарушения – и ничего. Раз, полгода не было, и ничего...

– Так дело не пойдет, – покачал головой Алексей. – Мне ее смотреть придется.

Кирилл засуетился.

– Как смотреть? Куда смотреть?

– Как обычно, куда в таких случаях смотрят, – пояснил Алексей.

– Зачем?

– Мне срок надо знать. Я могу только до двух месяцев прервать. А вдруг там все четыре? Тогда, ребята, я вам помочь не смогу. Я и так рискую, шею подставляю, а так – точно тюрьма.

– Почему? Какой срок? Ты ж говорил, таблетки по-любому помогают?!

– Помогают... – усмехнулся Алексей. – Но если срок большой, может кровотечение сильное начаться. Не остановишь ничем. Пока «скорую» вызовете, пока...

– Не дам смотреть! – из Аниных глаз брызнули слезы. – Ты же обещал: даст таблетку – и все! – Аня вскочила с табурета и, сжав кулачки, бросилась на Кирилла. – Пошли вы на хрен, я себе вены разрежу, и все! Или рожу! И без вас рожу! – Кирилл схватил ее за руки и толкнул в кресло.

– Замолчи!

Алексей невозмутимо упаковал чемоданчик и направился в прихожую.

– Ребята, мне пора.

Кирилл подскочил к Алексею.

– Подожди, посиди на кухне, я с ней поговорю. Хочешь – выпей. Там, в холодильнике.

– Ань, послушай, – Кирилл присел на корточки. – Он же врач...

– Какой он, на хрен, врач... – прогнусила Аня, обливаясь слезами. – Все вы, врачи грёбаные. Только и знаете, яйцами тряси... а потом в кусты.

– Это я виноват? Это я в кусты?! Да?! – взорвался Кирилл. – А кто тебя в первый раз на аборт возил?! Ты еще из-под другого мужика вылезти не успела! Это я должен твои менструации считать?! Тебе сразу сказали – предохраняться надо! Сказали, поставь спираль. А ты: таблетки – нет, спираль – нет... ни хрена нет!

Анна закрыла лицо руками. Кирилл снова затянулся сигаретой и пошел на кухню. Алексей спокойно пил чай. Кирилла душила ярость. Рывком он открыл дверцу холодильника, достал бутылку водки и прямо из горла выпил. Из комнаты доносились Анины всхлипы. Кирилл уперся в кухонный стол костяшками пальцев.

– Алексей, я тебя как человека прошу: сделай что-нибудь. Ты же знаешь, если эта херня на моей шее повиснет, мне батя харакири без меча сделает. Я ж в долгу не останусь. Я не святой, и ты не святой. Забыл, кто тебе помог? Надо было дело закрыть, и закрыли! И в медухе твоей ни одна мышь не узнала.

Алексей флегматично поставил кружку на стол.

– Пошли.

– Ань, хватит реветь. Послушай, что человек скажет.

Аня утерла слезы, вздохнула, поправила халат.

– Во-первых, я ни за что не отвечаю... – начал Алексей.

– Ну ладно, ладно, сами все сделаем, объясни только, как.

– О-кей… – Алексей достал из-за пазухи пластиковый пенал. – Сначала выпьешь вот эти таблетки. Часа через два заболит живот и будет давить, как будто хочется в туалет. Иди в туалет и сиди там. Будет кровь, но ты на нее не смотри. Когда боль уменьшится, сходи в душ. Потом выпьешь вот это. Запомнила? Смотрите сами: если сильно кровить начнет – вызывайте «скорую». Кровотечение – вещь опасная, от него можно ноги протянуть. А теперь, главное – меня здесь не было, а таблетки вы на улице нашли. Ясно?

– Ясно... – глухо отозвалась Аня.

– Ясно... – пробормотал Кирилл.

– Тогда я пошел, – Алексей взял со стола саквояж и вышел. Кирилл вышел следом.

– Думаешь, обойдется?

– К утру выкинет. Таблетки – зверь.

– Сто процентов?

– Ручаюсь, сработает.

– Спасибо, старина, – Кирилл попытался всунуть Алексею граненую бутылку.

– Не, не надо, – поморщившись, Алексей отвел руку Кирилла.

– Армянский, отборный...

– Не надо.

Кирилл порылся в кармане и вынул смятую купюру.

– На тачке езжай. Поздно уже. Я б тебя довез, да мне тут с ней побыть надо. Сам понимаешь.

Алексей молча засунул деньги в карман. Кирилл запер дверь. Аня сидела неподвижно.

– Выпила я таблетки. Все, разом. Дай запить.

– Щ-щас... – Кирилл принес из кухни стакан. – Как?

– Ничего. Горькие, тьфу. Я пойду прилягу.

Аня ушла в спальню. Кирилл прошелся по комнате. Чтоб еще раз? Ну, уж нет. Будем просто друзьями. Кирилл припомнил их прежние встречи. Раньше, всякая мысль об Анином теле приводила его в возбуждение. Теперь, он боялся о ней думать, видел смутно, издалека. «Блин, вот так импотентами и становятся». Любовь, так ее. Отбил девчонку у какого-то дохляка. Красивая девчонка. Глаза большие, голубые, ноги стройные. А волосы, волосы... Царица! Кирилл отмахнулся от видения. Бросил себя на пол и отжался полста раз. И еще полста раз. Только бы пронесло. Стемнело.

– Кира...

Кирилл заглянул в спальню. Закутавшись в простыню, Аня лежала на краю «сексодрома» – широкой двуспальной кровати, места их прежних жарких встреч. Он осторожно вошел в комнату, наклонился и погладил Аню по щеке.

– Кира, мне страшно, полежи со мной.

– Угу... – Кирилл улегся на противоположном краю кровати.

– Кира, ты меня любишь?

– Угу.

– Кир, дай руку.

Их руки встретились на холодном атласе покрывала, как два перебежчика – на ничейной полосе.

– Я в смысле... не только для секса?

– Угу.

– Ну что ты «угу», да «угу»... Скажи что-нибудь.

– Ань, прости.

– Да ладно. Что теперь. Вот помру, тогда прощенья и попросишь.

– Ань! Не надо, а?

– Не буду, не буду. Лишь бы пронесло.

Долгое молчание. Кирилл кашлянул.

– Ань, а может, не будем ничего делать? А? Пусть будет... что будет. Ну, не хотели. Это ведь уже второй аборт у тебя, а? Говорят, после второго детей завести сложно.

– Пусть будет... – Аня пожала плечами. – А как жить будем? Мамке – семнадцать, папке – девятнадцать. Хе-хе... ни кола, ни двора. Семья студенческая.

Кирилл хмыкнул.

– А как другие живут?

– А вот так и живут. Как черти. Вон сестра моя. Красивая была деваха. Тело – любая Венера позавидует. Таскался за ней хахаль – страшненький такой, лысый, в очках. И что? Пять лет назад, собрался он за границу, и ее звал. А она, дура, за работягу вышла. Любовь, блин, нашла, морковь. Живут сейчас в малосемейке, двое детей. Денег по жизни нет и красоты не осталось. А хахаль тот ей писал, долго писал, что все классно, он там в институте преподом работает, к себе звал. А потом узнал, что замуж вышла, и перестал.

– Батя у меня крутой, – серьезно и невпопад сказал Кирилл. – Говорит мне: «Институт закончишь, и женишься». Правда, крутой. Он кого хочешь в городе построит. Я тебе клянусь. А, с другой стороны, один я у него. Они, с мамкой, может, даже обрадуются. Он мне как-то сказал...

– А-а-й-й! – невидимая сила скрутила Анино тело. Она скатилась с кровати, неловко поднялась на ноги и исчезла в коридоре. Кирилл бросился следом. Анна заперлась в туалете.

– Ань, что с тобой? Ань, открой!..

В пьяные мозги Кирилла ворвался крик погибающего существа.

– Ма-ама... ма-ма!!! – Аня скулила, как маленький зверек. – Ма-мо-чка!

Перед Кириллом вспыхнула яркая картина – детство, полдень, он сидит во дворе. Зайчики. Книжки про зайчиков читала ему мама. Отец, пьяный, в майке и галифе, вынимает кролика из клетки, привязывает к деревянной рамке, достает нож. Удар. Кролик визжит. Кровь. Потроха. Кирилл зажмурился, но видение не исчезло. «Все, хватит... В окно!»

Вместо окна, Кирилл оказался на кухне, сделал несколько глотков из бутылки и повалился на табурет. В темноте коридора мелькнул и исчез в смежной ванной Анин силуэт. «Госп... Нет, нельзя. Только бы пронесло...»

Алкоголь – друг человека. Кирилл поднялся, наполнил стакан водкой и снова выпил. Не дурит. Вода, что ли? Кирилл налил второй. Так и есть – вода. Ну и люди. Пьют воду и косеют! Кирилл закатился истерическим смехом. Не зажигая свет, он пошарил в темноте, нащупал отвергнутый Алексеем коньяк. Неплохой коньячок. Кирилл обмяк, потер глаза. Полвторого ночи. С трудом поднялся на ноги, подошел к двери ванной.

– Ань... – Монотонное журчание воды. – Ань!

Вода, только вода.

– Анька-а!!!

– Ну, чего орешь, живая я...

– Ань... Ух-х... А я уж... Ань, как у тебя... Там?

– Нормально...

заплетаясь в ногах, Кирилл вернулся на кухню и налил еще. Закусил чем-то из вазочки. По телу разлились долгожданный покой и темнота.

Разбудил звонок. Алексей.

– Привет. Как у вас?

– Это, ну...

– Выкинула?

– Да, выкинула.

– Кровит?

– Что?

– Я тебя спрашиваю, кровит у нее?

– Я... не знаю... Спит она...

– Так вот, встань, на хрен, и потрогай. Может, она уже окоченела!

Кирилл вскочил с постели. Анна спала рядом. Он испуганно потряс ее за плечо.

– А? Чо?.. Нормально... Спать хочу... Тоже мне... – пробормотала сквозь сон Анна, – я же его еще и до постели тащила. Пьянь.

– Леш! Леш... Это... нормально все. По гроб должен.

– Это еще кто кому должен. Ну, ладно, мне пора. Пока.

– Пока. – Кирилл положил трубку.

Анна курила на балконе.

– Привет.

– Привет. Как?

– Нормально.

– Кровит?

– Чуть-чуть.

– Ань, прости.

– Хватит, а? Пьяница несчастный.

– Ань, я на тебе женюсь.

– Ага, с пьяных глаз.

– Я серьезно.

– Отстань, все будет хорошо.

Мать-одиночка

2008-03-31T22:21:00.001+03:00

– Да, так и забеременела! С первого раза! От первого мужчины! – Весело крикнула Лариса. Редкие в поздний час пассажиры тревожно зашевелились на своих местах.

– Я, значит, у тебя второй? – усмехнулся Виктор.

– Второй-второй! А, я? Я, у тебя – вторая?

– Ну, блин, колдунья! Откуда узнала?!

– А то! – забористо ответила Лариса. – А знаешь, что говорят?

– Что?

– Между первой и второй – промежуток небольшой! – выпалила она и закатилась смехом.

Виктор, приближающийся к «ревущим сороковым» холостяк, подмигнул своей новой знакомой. Выпивка кончилась, мужская компания распалась. Скучая, он ехал домой. Пустой ноябрьский вечер. Внезапный флирт в полуночном автобусе казался ему подарком небес. Подсела девица. Спросила. Ответил. Пошло-поехало. «Молодая совсем. Студентка, что ли. Титек нет, зато фигура... Подстава, может? Типа... Муж-шахтер сегодня в ночную... – несмотря на выпитое, Виктор тщательно взвешивал ситуацию. – Не похоже... Мать-одиночка. Мужика хочет. Малого спихнула дедам, а сама – на съемки в поле».

К одиноким женщинам с детьми Виктор относился с опаской. Выражение «мать-одиночка» ассоциировалось в его сознании если не с тюрьмой, то по крайней мере, с потерей свободы. А свободой он дорожил, как ничем другим.

– Не знаю, как ты, а мне на следующей выходить, – Лариса сделала трагичное лицо. – Пора, мой друг, прощаться.

– Погоди, провожу... – Виктор неторопливо раскручивал игру в настоящего мужчину – встал первым, ткнул под ребра качавшегося в проходе пьяненького гражданина, на выходе подал Ларисе руку.

Они вышли на окраине города, там, где хозяйничали ночь и ветер, долго кружили в лабиринте заборов, старых пятиэтажек и лоскутных гаражей. Выйдя из пахнущего мочой лифта, Виктор последовал за Ларисой и остановился, как вкопанный, перед кучкой наркоманов, дремавших на лестничной клетке. Она обернулась и взяла его за руку.

– Не бойся. Иди за мной.

Их встретила толстая железная дверь.

– Вот и добрались. Входи, – Лариса зажгла в прихожей свет. Односпальная. Чисто. Уютно. Тепло. Виктор припомнил свою, большую и грязную квартиру.

– Ты тут посиди, а я скоро приду. О-кей?

– Доверяешь?

– Домушник ты наш, – Лариса укоризненно покачала головой, – что найдешь – бери. Дверь только захлопни. Чао!

М-да. История. В комнате, на стене – фото сурового мужчины, скорее всего, отца. Под занавеской в нише – детская кроватка. Виктор заглянул на кухню. «Так и живем, – от имени Ларисы охарактеризовал он обстановку. – Работаю бухгалтером, учусь. Заочно». Виктор расположился на кухне, полистал лежавшие там самоучитель английского языка, фискальные манускрипты, отложил книги в сторону и уставился в окно. В доме напротив гасли огни – люди ложились спать. Виктор зевнул и прикрыл ладонью глаза. Хлопнула дверь. Детское лопотание в прихожей он воспринял без энтузиазма. Вошла Лариса.

– Не сбежал еще? Смелый мужик попался... – она сделала паузу. – Смотри, так вышло. Подруге хотела оставить, а ее дома нет. Уйдешь?

– Я тебе не конек-ебунок, – огрызнулся Виктор. – Я человек свободный. Захочу – уйду. Чаю налей.

– О-кей, – бодро кивнула Лариса. – Я щас, уан секонд. Ты еще посиди. Чайник на подоконнике. Хелп йоселф.

Помешивая чай, Виктор слышал, как Лариса укладывает дочку. Та капризничала, не хотела идти в кровать. Наконец все стихло. Погас свет. На кухню вошла Лариса.

– Ну что, свободный человек? – одежда соскользнула с ее плеч, – Раньше начнем... раньше кончим.

Играя в нетерпеливую страсть, Виктор обхватил молодое тело, принялся целовать ее шею и грудь, хотя от выпитого вина его давно клонило в сон, а внутри чернильным пятном растекалась усталость. Лариса хотела иного. Она слегка надавила ему на плечи и Виктор легко подчинился, соскользнув вниз, в бездну феминистических грез.

– Словно доброй пчелки жало... – Лариса запрокинула голову и прогнулась в спине...

Из комнаты донеслось сопение, хныканье и, в конце концов – плач. Тяжелым усилием, Лариса сняла себя с острия наслаждений. Потерла плечи, вышла. Виктор сполоснул под краном лицо и сел на табурет. Прошло полчаса.

– Все у нас получится, – Лариса снова вошла на кухню. – Теперь проколов не будет.

– Ты что сделала?

– Что-что, – сердито прошептала Лариса. – Снотворное дала.

– Ты бы сама чего выпила, – посоветовал Виктор. – Кураж прошел, ты уж извини.

– Да что там, понимаю, – она сочувственно покачала головой, – я же вроде как и виновата. Издергался весь. Ладно, снимай штаны. Лечить будем.

– Продуешь? – Виктор почувствовал, как по его лицу растекается дурацкая улыбка.

– Смотри-ка, обрадовался, – проворчала Лариса. – Вечно вы на бедных женщинах отъезжаете. Продую, не переживай. Раздевайся сам. Тут тебе не Голливуд. – Виктор начал суетливо расстегивать брюки.

– А вообще-то, ветвистый ты наш... – Лариса задумчиво провела пальцем по Витиному корешку, – давай-ка, в душ – и в кровать. Феромоны пусть доярки нюхают.

Чертыхаясь, Виктор стянул остатки одежды и залез в ванну. Остаток ночи прошел без осложнений. Они старались, старались изо всех сил, сжимались в объятиях и разбивались на тысячи сколков, отражавших части единой для них пустоты, стонали, говорили, каждый о своем, невпопад, на мгновения замирали и взрывались снова, следуя старинному принципу сладострастия: «позволь ближнему то, что он хотел бы сделать тебе». Это продолжалось до тех пор, пока не иссякли их силы, а за окнами не забрезжил рассвет.

Виктор открыл глаза, припоминая, где он. Из-за шторки на середину комнаты вышла маленькая заспанная девочка и с любопытством уставилась на Виктора. Мужчина в маминой постели был для нее в диковинку.

– Ты кто?

– Я – Виктор. А ты?

– Я – Настя. А что ты тут делаешь?

– Я? Так, лежу...

– А где мама?

– Мама в туалете.

– Я тоже хочу в туалет. Дай мне горшок.

– А где он?

– Не знаю.

– И я не знаю. Мама придет – у нее и спроси.

Настя бросила на Виктора убийственный взгляд и порывисто скрылась за шторкой.

На остановку шли молча. Ни за какие богатства на свете Настя не хотела идти в ненавистный детсад. По дороге Виктор купил девочке мороженое. Буксировка продолжилась, но уже без крика. Ждали не долго.

При свете дня Виктор посмотрел на руки Ларисы. «У женщин всегда на руки гляди», – поучал его когда-то видавший виды бабник. – «Они тебе подмажутся, соврут, где надо, а руки-то, руки, точно скажут, с кем дело заимел». Судя по рукам, Ларисе должно было быть, как и Виктору, под сорок.

Подошел автобус. Лариса взяла девочку на руки и поднялась в салон.

– Заходи еще! – Настя помахала Виктору с маминого плеча рукой.

– Обязательно зайду! – фальшиво прогнусил он.

Лариса не обернулась. Рассчитавшись с водителем, она усадила девочку на сиденье и встала рядом. Виктор проводил автобус взглядом, потоптался на остановке и, случайным жестом, остановил такси.

– Ехать куда будем? – окрик мордоворота-таксиста вывел его из оцепенения. Виктор назвал свой домашний адрес, но передумал, таксист врубил джаз, и помчал его на работу.

Шестидесятник

2008-03-31T22:19:00.001+03:00

А знаете ли вы, господа, какие на Марсе бури? Сидишь, бывало, за окном метель метет, красна метелица, а ты в окно глядишь, или ее, родимую... кстати, где она? Ушла, хлопнула дверью. Осталась от нашей встречи одна запчасть – непочатая бутылка «Столичной». И стол. Выпивка, закуска, икра – все, о чем мечтала застойная твоя душа. Вот и давись теперь. Все тебе, одному. Одному... Плачь. А лучше пей. Молча пей. Ушла она, понимаешь, ты, болван, ушла. Докуражился. Тоже мне, непризнанный гений. За что человека обидел? Кто тебя, мудака, ждал? Эх... будем.

Ну вот, пью. Еще бы поддать и еще... до стеклянного звона. Чтоб ночь белой казалась. Эх, да ведь она и так белая! Лето на дворе, время пришло! А из окна-то, из окна! Да не площадь Красная, а весь Исаакиевский – как на ладони! Богатый он был мужик, Исакий. Такой хором отгрохал.

Ой, напильнички каленые, курлыки золотые, куда летите? В Швецию? Ну, да. Куда ж вам еще. А ты, чего? Устал? Не бойся. Садись на подоконник. Не долетишь ты дотуда без ручки, как пить дать не долетишь. И я не долетел. Чтоб в Швецию долететь, ручка нужна. Крепкая такая, чтоб в спину толкала. Я и троеборье выполнил – котельня, психушка, тюрьма – и в списках значился и в списках ходил... кристальной души человек был, хо-хо... А чего хотел? Ты – напильник, тебе врать не стану. Славы хотел, очей горящих. А... не вышла удача. Проехала мимо на большом таком лимузине. Оклемался? Ну, счастливого пути. Привет королеве. Хотя, говорят, не та уже она. Да и все другое – не то.

Ай, утюжки бравые, куда строем идете? К простынкам? Гладить их будете? Идите, идите... А меня вот некому гладить. Ушла она. Внутри все горит. Может, позвонить куда-в-муда, любовь тыры-пыры, тить купить, насчет барышень распорядиться? Нет, не поможет. Она ушла. Она, не другие.

Тяжко-то как... Хоть песенку веселую спою... Раз, два, три, четыре... пять... вышел зайчик погулять. Привет, зайчик. Ты уж извини, что я тебя так, мордой в салат. Хочешь, вот, капусту ешь, горох, хочешь – выпей. Знаешь, зайка, а я ведь и вправду сидел. В Сибири, в ссылке, в тюрьме. За мысли, понимаешь, страдал. И мусора меня по лицу били... Все равно было веселей.

Написал пару строк, а тебя уже и к Брежневу, и к Понтию Пилату, и на дыбу, и на иглу. А сейчас, все можно, все дозволено... хочешь – пиши, хочешь – кричи, да только не слышит никто. Потому что все пишут, все кричат. Хочешь – в петлю полезай. И ведь лезут. Каждый год друзей на упокой вывозим.

Эх, опять грустно. Ну, что там дальше.. Вот охотник выбегает, прямо в зайчика... Слышь, охотник – поставь ружье, да садись за стол. Посидим, побакланим. А зайца не тронь. Лежит он, понимаешь, слушает, не перебивает, под интеллигента косит. Стукач он, вот что я тебе скажу. Охотник! Страдали мы, а зачем? Кому это все досталось? Дожили – ноги об тебя вытереть некому. Хорошо тебе, стой да стой на этикетке.

Нет, не могу я один. Плохо мне. Пьян, но все равно поеду. К ней. На последние, стеклянные гроши. На колени перед дверьми встану, прощения буду просить. Помню... в общаге. Сидели мы вдвоем, обнявшись и... «Yesterday..» пластинка такая была. Телевизор черно-белый. Да кому я это все говорю? О чем рассказываю? Вам не понять. Другие вы. Не мы, шестидесятники.

Маньяк

2008-03-31T22:17:00.000+03:00

– Одеваться нужно как все. Ходить сутулясь. На голову – кепку. Руки в карманы не засовывать. Воротник не поднимать – привлекает внимание... – Пронин пристально рассматривал себя в зеркале старого платяного шкафа. Из шкафа на него смотрел мужчина сорока лет, лысый и грустный. – Маньяк должен улыбаться, – подбодрил себя Пронин. – Вот так. Улыбается, а сам ножичком фук-фук...

Началось все с того, что у Пронина ограбили квартиру. Спустя неделю, его уволили с работы, а еще через неделю от него ушла жена. Сын Пронина служил в армии, а дочь училась в другом городе в университете. Несколько дней подряд Пронин пил, а когда кончились деньги, решил стать маньяком.

– Главное – ни за кем не охотиться, – наставлял себя Пронин, – жертва сама находит своего палача. Если не получится, попробую в другой раз. Я маньяк! Я злой и беспощадный маньяк! Вы, бля, обо мне еще услышите, вы у меня, бля, еще попляшете!

Он засунул в карман старый, оставшийся от дедушки-партизана обрез, погасил свет и вышел из дома. «Самое маньячное время», – Пронин хищно облизнул губы, взглянул на часы и двинулся вдоль темной аллеи. Его окружал тихий осенний вечер. Много лет не гулял он по городу. Дом – работа – дом. Сверхурочные. Командировки. Так – всю жизнь. «Ничего. Теперь погуляю», – усмехнулся он.

Прохожих не было. Пронин свернул в темный проулок, крадучись пересек улицу, прошел из черного в парадное, снова свернул между домами, проскользнул в узкую щель и оказался во дворе, где прошли его юность и детство. «И чего это я сюда пришел», – сердито подумал Пронин. – «Этак меня сразу вычислят и накроют». Он двинулся вдоль обшарпанной стены и осторожно заглянул в окно. Незнакомый мужчина в майке пил на кухне водку. Начал накрапывать дождик.

«Это хорошо», – отметил Пронин. Он снова нырнул в темноту и увидел маленького, трясущегося от холода котенка. Увидев Пронина, зверек отчаянно запищал.

– Ты такой же, как и я, – сказал ему Пронин, – до тебя никому нет дела, – и пошел дальше. Котенок продолжал пищать. Пронин сделал несколько шагов, остановился и повернул назад. Навстречу ему попалась одинокая женщина. Ее усталое лицо напомнило Пронину о жене.

Котенок продолжал пищать. Пронин взял его на руки, посадил за пазуху и привалился спиной к стене. По его щекам потекли слезы. Котенок замурлыкал. «Я же маньяк», – прорыдал сквозь зубы Пронин. «Ты не маньяк, ты – дурак!» – услышал он голос покойного отца. «Работать надо, работать!»

Подошли трое лысых, достали бритвы, попросили закурить. Пронин выхватил обрез. «И без меня хватает», – подумал он, глядя, поверх стволов, в след убегающим лысарям.

Котенок уснул. «Чем же тебя кормить? Дома – шаром покати. Ну, что-нибудь придумаем, – размышлял Пронин, – займусь резьбой, а там посмотрим». Проходя по мосту, он остановился и посмотрел в темную холодную воду. Топиться не хотелось. «Эх, дед, такое ружье испортил», – покачал головой Пронин, бросил обрез в реку, погладил котенка и пошел домой.

Лекция профессора Елдоффа

2008-03-31T22:15:00.000+03:00

Быль

Эту лекцию по сексологии я не забуду никогда. Как обычно, за пять минут до ее начала мы, студенты психологического факультета, заполнили аудиторию, потому что ровно в девять приходил педант и зануда профессор Пипкинс и, наспех поздоровавшись, начинал считать нас по головам, причитая при этом, что из-за нашего разгильдяйства и прогулов ему урежут жалованье. Этот спектакль разыгрывался уже не в первый раз, мы старались не заводиться, листали газеты, изучали потолок, разглядывали коленки однокурсниц – словом, делали все что угодно, только бы не слушать это нытье.

Подсчитав присутствующих, прокашлявшись и попив воды, профессор Пипкинс приступал к чтению. Взгромоздившись на кафедру, он доставал стопку мятых листков и в течение часа бубнил под нос, изредка тыча указкой в непонятно что изображавшую схему или долго и нудно объяснял, чем, скажем, плюрализм отличается от визионизма. Впрочем, иногда он преподносил настоящие перлы. Например, с точки зрения профессора, мастурбация являлась ни чем иным, как разновидностью однополой любви. Объяснение этого парадокса заключалось в следующем: мастурбация – это хотя и дефектный, но все же, половой акт, во время которого человек получает удовлетворение от лица одноименного пола.

Несмотря на репутацию академического сухаря, профессор Пипкинс содержал роскошную психиатрическую клинику и, если верить слухам, применял в своей практике революционные методы, приводившие к выздоровлению самых закоренелых шизофреников. Один из них, согласно тем же слухам, выглядел примерно так. Профессор надевал на больного врачебный халат и усаживал на свое место, сам же, закутавшись в смирительную рубашку, начинал бесноваться и брызгать слюной, разыгрывая из себя сумасшедшего. Волей-неволей пациенту приходилось входить в роль доктора и успокаивать мнимого больного. Повторение процедуры приводило к тому, что психопат терял бредовые идеи, постоянно носил белый халат и выписывал рецепты. Постепенно между шизофреником и профессором возникало тонкое взаимодействие, где враждебность и подозрение уступали место доверию и доброте, а признаки болезни пациента таяли так же быстро, как и его счет в банке. «Настоящий псих никогда не признается, что он псих. Но покажите ему психа большего, чем он сам, и он охладеет к безумию!» – так утверждал профессор Пипкинс.

Так вот, в тот день вместо профессора Пипкинса в аудиторию вошел никому не известный моложавый старикан и бодро всех поприветствовал. Нас не столько удивило появление этого господина, сколько его вид. Щегольской, выкроенный из медицинского халата фрак и полосатые больничные штаны, дополняла приколотая к кадыку бабочка, шевелившая время от времени крыльями. На ногах незнакомца не наблюдалось ничего, кроме ногтей. Седина и короткая стрижка придавали его угловатому черепу сходство с металлической щеткой, а глаза пронзительно-синего цвета излучали радость, оптимизм и что-то еще. Незнакомец представился Бобом Елдоффом, директором Федерального Центра Оргазма в Нижнем Гипоталамусе, непринужденно расположился на лекторской тумбе, попутно пояснив, что он столь важная персона, что присутствует в зале в виде голографической копии.

– Коллеги, – начал он тоном профессионального лектора, – спешу сообщить, что сегодняшнюю лекцию прочту вам я. Вместо скучных классификаций вы услышите историю моей карьеры, названную профессором Пипкинсом, моим старым знакомым, блестящей, и узнаете, как приготовить из доставшегося вам лимона лимонку, а как – лимонад. Что касается самого профессора, сегодня он не на шутку прихворнул и попросил меня подменить его на этой трибуне.

Итак, все началось в далекие годы моей юности. Тридцать лет тому назад я, худенький плоскостопный очкарик, покинув родительский дом, приехал в большой город и поступил в университет. Учеба доставляла мне истинную радость. Я посещал семинары, лекции, часами просиживал в библиотеке, блестяще сдавал экзамены, тщетно пытаясь понять, что же мы, собственно, изучаем. Жизнь была прекрасна, и если что-то и досаждало мне в те годы, так это моя необыкновенная застенчивость.

На нашем курсе училось немало симпатичных девчонок, но стоило мне заговорить с какой-нибудь из них, как рот мой пересыхал, язык немел, а вместо него пытался отвечать мой желудок. Сосед по комнате, тупой спортивный парень, то и дело приводил новых подружек и частенько просил меня погулять часок-другой за дверью. Это было невыносимо. В свои восемнадцать я все еще оставался девственником. Единственным моим развлечением в то время были сны.

Помню, как-то раз, во сне, я проводил каникулы на Майорке. Я отправился на деревенский рынок прикупить вина и сыра и познакомился там с молодой крестьянкой. Ее папаша держал виноградник и около двух сотен овец – неслыханное по тамошним меркам богатство. Она ужасно кокетничала, надувала губки, но, в конце концов, мы сговорились встретиться после захода солнца. Во сне, скажу вам, я был малый не промах! Звали девушку Урсула. Накупив втрое больше сыра, напрочь забыв про вино, я вернулся в свою комнатку, снятую у местного экстремиста в обмен на статуэтку Мао Цзэдуна, с наслаждением вытянулся на топчане и предался любовным мечтам.

С потолка свисали связки лука, напоминавшие об охотниках за мошонками, мыши вплотную подбирались к лежащему на столе сыру, но... Я знал, что там, у синей кромки воды, едва солнце погрузится в море, меня будет ждать красавица Урсула. Я ворочался с боку на бок, выходил во двор, смотрел на барахтающихся в пыли воробьев, снова ложился и закрывал глаза, но сон ко мне не шел. Наконец, я погрузился в забытье и увидел странный сон – не забывайте, что дело уже происходило во сне... как будто я вовсе не господин Елдофф, а странствующий рыцарь, убивающий драконов-эксгибиционистов.

В деревне, где я остановился на ночлег, мне пожаловались на одного такого засранца, измывавшегося над крестьянскими дочерьми уже не одну сотню лет. Обычно дракон выпрыгивал из придорожных кустов, рыгая, как кашалот на глубине трехсот футов, растопыривал крылья и тряс перед бедными девицами своей морковкой. Но теперь, когда я, гроза извращенцев, прибыл в деревню, его деньки были сочтены.

По своему обыкновению, я хорошенько попировал накануне битвы и – таков был обычай – присмотрел красавицу, которой следовало отблагодарить меня за подвиг. Конечно, ее звали Урсула. Я сразу приметил ее фантастическую грудь, выпиравшую в виде прелестной попочки над корсетом. Наши взгляды пересеклись, и по лицу Урсулы я понял, что ей будет совсем не в тягость отдуваться за всю деревню. На этот раз, я не помышлял о флирте. К тому времени, мне до чертиков надоело шляться по свету с копьем наперевес, искать приключений и страдать от гастрита. Хотелось простой сытой жизни, мягкой постели и кучу детей. Я мысленно прикинул, как будет выглядеть наш замок, сколько места оставить под детскую, а сколько – под фехтовальный зал и где мы будем принимать гостей. В этих размышлениях я удалился спать.

Но едва моя голова коснулась подушки, как мне опять привиделся сон. Его я не запомнил, потому что мгновенно проснулся от страшного грохота и долго не мог понять, в каком сне нахожусь – должен ли я идти на свидание с Урсулой или схватиться с драконом? Я выскочил из дома и побежал прочь. На улице свирепствовал ураган. В непроглядной тьме, разрываемой вспышками молний, ревел ветер. Подхваченные им капли дождя, как пули, впивались в плоть. Я бежал, повинуясь инстинкту, вниз, к морю, пока не увидел берег и полосу прибоя. Там, в смешении стихий, меня ждала Урсула. Я бросился к ней – она была так прекрасна в белом платье на ветру – но в ту же секунду, в меня ударила молния, я испарился из этого сна и немедля попал в другой, где должен был сразиться с драконом.

Я подоспел во время, в самый разгар битвы: мне уже удалось отсечь мерзкой твари крылья и втрое укоротить хвост. С победным криком я бросился на чудовище и пронзил его горло мечом. Дракон рухнул к моим ногам, а прекрасная Урсула, подобрав полы платья, перескочила через алюминиевое ограждение, за которым толпились зеваки, и повисла у меня на шее. Я так ждал этой минуты, беззаботно сбросил латы и крепко обнял ее. Толпа рукоплескала. Я торжественно взял Урсулу на руки и понес ее к бездыханному дракону, дабы попереть его тушу ногой. Но – горе мне! – дракон оказался не таким уж бездыханным. Стоило мне приблизиться, как он, собрав последние силы, лязгнул челюстями и похоронил мое мужское достоинство в своей пасти. Я стоял, как последний дурак, на виду у толпы, с кровоточащим гульфиком, с Урсулой на руках, возле издохшего дракона. И тогда...

Впрочем, вернемся к теме нашей лекции. Кажется, я говорил о тех временах, когда учился в университете. Так вот, однажды, ко мне приехал старый школьный товарищ. Когда-то мы менялись марками, играли в лапту и делали вылазки в горы. Он был толковым парнем и знал меня, как облупленного. Я выложил ему свои проблемы, и он сказал: «Если ты не можешь чего-то сделать, преврати это в то, что делаешь лучше всех».

Вдохновленный его словами, я взялся за дело.

Никто в университете не соображал лучше меня в лабораторном инвентаре. План был прост: превратить флирт в подобие научного эксперимента, выдумать приборчик, который бы мог заинтриговать девиц, а дальше... Я заперся в одной из экспериментальных комнат и не выходил оттуда до тех пор, пока в руках у меня не оказалось невиданное доселе устройство, названное мной «либидометр» – пружинный динамометр с привязанным к нему заячьим хвостиком. Тем же вечером я зашел к девчонкам, в комнату напротив.

– Извините, – обратился я, в страшном волнении, – не могли бы вы мне помочь в одном научном эксперименте? Я сконструировал прибор, позволяющий измерить величину либидо, и мне нужна доброволица, чтобы его опробовать.

Я думал, меня выпрут за дверь, но они поинтересовались, как эта штука работает.

– Очень просто, – охотно пояснил я. – Либидо – это разновидность энергии. Подобно статическому электричеству, оно собирается на поверхности тела. Если взять пушистый заячий хвостик, ваше тело притянет его с определенной силой, которую можно измерить динамометром. Если многократно провести хвостиком от головы до пят, то перемножив показания динамометра на расстояние и время, можно получить величину вашего либидо.

Девчонки умирали со смеху. «Да, ты умеешь крутить мозги! – сказала одна из них, – Я бы, может, и согласилась, но у меня уже есть парень. Зайди в комнату напротив. Там живет Муму. Она тебе не откажет, потому что не отказывает никому. Пока!» Когда закрылась дверь, я услышал взвизг: «Заячий хвостик!» – и новый взрыв хохота. Я направился к Муму неверным шагом, напомнив себе, что я не застенчивый юнец, а ученый-экспериментатор. Муму сидела на диване в полупрозрачном халате и читала. Когда я вошел, она заложила пальцем книгу и вопросительно посмотрела на меня большими, томными глазами.

– Привет! Я хочу показать тебе такую штуку!.. – бодро сказал я, подавив острое желание смыться.

– А что, эта штука... – усмехнулась она, – есть только у тебя, или она болтается в штанах у всех парней?

– Нет, – твердо ответил я, – такая штука есть только у меня.

Муму улыбнулась. Наглый очкарик забавлял ее.

– Только не подумай, что я пришел тебя убалтывать. Просто... – выдавил я, – просто, я изобрел прибор. Он измеряет либидо! Представляешь! Первая модель!

– Прибор? – полюбопытствовала Муму. – Хм, я люблю новые приборы. А как он работает?

– Сейчас покажу, – сказал я и полез за либидометром, – но не могла бы ты для начала раздеться?

Муму отложила книжку, поднялась с кровати и скинула халат с плеч. Мне срочно захотелось в туалет, но я решил довести дело до конца.

– Что теперь? – флегматично спросила она.

– Тебе нужно лечь на спину, – охотно подсказал я. – Я буду водить по тебе заячьим хвостиком, а потом мы проведем все нужные вычисления.

– Заячий хвостик? – улыбнулась Муму. – Это что-то новенькое. – Моя шутка пришлась ей по вкусу. Прибор начал действовать.

Утром, не выспавшись после бурной ночи, засунув помятый заячий хвост в карман, я побрел на лекцию. Признаться честно, либидометр нам не понадобился. Муму не просто сделала меня мужчиной. Она велела мне продолжать эксперимент. Так вот, едва я зашел в лекционный зал, как ко мне подскочила незнакомая девица и начала выспрашивать, чем это мы занимались ночью с Муму.

– А в чем проблема? – возмутился я. – Это мое личное дело!

– Да-да, конечно, – согласилась она, – Но что-то здесь не так. Обычно Муму рассказывает о своих похождениях подругам. Она любит перемывать кости парням. Но сегодня она лишь загадочно улыбается и не говорит ни слова.

– Спроси у нее самой, – отмахнулся я и вместо лекции пошел спать. Очнувшись около семи вечера, я обнаружил в своей комнате двух девиц, писавших для университетской газеты, терпеливо ожидавших моего пробуждения. Пока я продирал глаза, они достали блокноты, взяли на изготовку карандаши и заявили, что не выйдут из комнаты до тех пор, пока не узнают все-все-все про либидометр.

После ночи проведенной с Муму границы моего воображения изрядно расширились. Я торжественно вещал, что не за горами эпоха всеобщей сексуальной сертификации, эра глобальных коммуникаций, объединяющих миллионы либидо в единую сеть. Я предрекал появление индивидуальных беспроводных чипов, позволяющих при внезапном знакомстве мгновенно решать, стоит ли заказывать номер на двоих в мотеле. Я описывал десятки невиданных устройств и пикантных новинок, начало которым положил невзрачный хвостик с пружинкой. Всю эту чушь девицы выслушали с величайшим вниманием, разинув рты и непрерывно строча в блокнотах. Потом я их выгнал и снова завалился спать. На следующий день, в столовой, ко мне подошла одна симпатичная девчонка – все парни университета заглядывались на нее.

– Привет, – сказала она, – Это правда, что ты проводишь эксперименты с этим... как его? Ну, в общем, если тебе нужны помощницы, у меня есть время.

Жизнь начала меня изумлять. То тут, то там, на меня набрасывались девицы и требовали, чтобы я немедленно поэкспериментировал над ними. «Видимо, Муму наплела им каких–то небылиц», – подумал я, не подозревая, сколь осторожным мне следовало быть в общении с прессой. В конце концов, я укрылся от преследований в библиотеке, взял свежий номер университетской газеты, присел в угол и тихо впал в ужас. На передовице, во всю полосу, красовался заголовок: «Боб Елдофф – будущее технологий секса». Сам текст смахивал на бред. Меня выставили психом-одиночкой, угрохавшим пять лет на то, чтобы создать линейку, для измерения длины члена. При этом, в статье прозрачно намекалось, что у самого автора изобретения такая штука, что даже эта линейка не в силах его измерить. Вскользь упоминалось и о либидометре. Прочитав злополучную статью, я покрылся липким потом – деньки мои в университете были сочтены. Это стало очевидным, когда мой сосед злорадно сообщил, что меня разыскивает декан Бин. «Как пить дать, завтра меня вышвырнут отсюда», – подумал я и отправился на расправу.

В тот день, декан показался мне особенно суровым. Его скуластое, снабженное моржовьими усами лицо, придавало ему сходство с Ницше перед тем, как тот загремел в сумасшедший дом.

– Садитесь, господин... э-э, – протянул он, прищуривая глазки.

– Елдофф, Боб Елдофф, – охотно подсказал я, присаживаясь на краешек стула.

– Так вот, господин... э-э... Елдофф, – начал декан, задумчиво поглаживая бронзовую лысину настольного бюста. – До меня дошли слухи о том, что вы дерзко попираете представления об этике и морали, сложившиеся в нашем университете и... – голос его задрожал, – содействуете распространению порнографии! – Он торжественно извлек из стола злополучную газету. – Надеюсь, вы понимаете, в каком положении окажется университет, когда эти грязные сплетни выплывут наружу? Я уже начал расследование, но ответьте мне и не лгите: есть в этой статье хоть доля правды? – Я молча кивнул головой. Моя судьба не вызывала сомнений, и я стал думать о том, что скажу своим бедным родителям, когда вернусь домой.

– Господин Елдофф, – произнес декан голосом судьи, оглашающего приговор, – я, декан факультета и блюститель нравственности в здешней округе, отец трех дочерей, вправе поставить вопрос о допустимости вашего пребывания в университете. Более того, следуя голосу своей совести, который изводит меня вот уже много лет, я обязан сделать это. Но если вы, молодой человек, – продолжил декан примирительным тоном, – не затягивая дело, ознакомите меня с вашими исследованиями... Я смогу посодействовать, чтобы скандал замяли… – почти шепотом закончил он. Потрясенный словами декана, я онемел.

– Послушайте, Боб, – в голосе декана послышались плаксивые нотки. – Месяц назад я повторно женился. Моя нынешняя супруга прелестна и молода. Вы слышите! Молода! А я... Вы наверняка слыхали о проблемах пожилых мужчин. В нашем брачном контракте строго оговорено число оргазмов, которыми я обязан обеспечить супругу. Мой поверенный сумел отбить кое-что у адвокатов жены, но даже при этой поблажке я едва осиливаю полтора в неделю из обещанных пяти. Я истратил на докторов целое состояние, но эти шарлатаны не смогли мне помочь. Но теперь я вижу: вы – сможете! Если для ваших экспериментов нужны деньги, помещение, реактивы – вы получите все необходимое. В моем распоряжении всего лишь месяц – иначе я потеряю ее! Ах, молодой человек! – декан заломил руки, – верните мне мужскую силу!

Взяв себя в руки, я трезво оценил ситуацию и решил помочь декану Бину. Чем я, собственно, рисковал? Даже если мне придется простоять всю жизнь за стойкой бара в нашем захолустном городишке, у меня в кармане останется шикарная история, которой, время от времени, я буду развлекать наших пьяниц и заезжих водителей грузовиков. А вдруг то, что я счел за розыгрыш – правда, и либидо, подобно статическому электричеству, действительно собирается на поверхности тела? Тогда, размышляя о проблемах декана, я предположил, что процесс старения – это не что иное, как медленная и невосполнимая потеря либидозных зарядов. Если же эти заряды каким-то образом восстановить, то... тело начнет молодеть! То есть, заключил я, если какая-то нежная сила будет прикасаться к телу, на его поверхности могут образовываться новые либидозные потенциалы – либидометр мог работать и в обратном направлении! Ура, я остаюсь в университете! Старик-декан снова станет гиперсексуальным юнцом!

На следующий день, я получил ключи от гаража декана Бина, где предстояло разместить лабораторию, и занялся сооружением установки для восстановления либидозных зарядов. В качестве основного либидизирующего инструмента я решил оставить хорошо зарекомендовавшие себя заячьи хвостики, но теперь их требовалось много. Я написал письмо на ближайшую кроличью ферму и вскоре получил посылку, в которой помимо наилучших пожеланий моим опытам, находилось около сотни отменных хвостиков.

Первый либидизирующий аппарат представлял собой вращающийся барабан с наклеенными на него заячьими хвостами. По моему замыслу, либидизируемый ложился на спину, а барабан медленно двигался от головы до пят, насыщая тело либидозной энергией. Как настоящий естествоиспытатель, сначала я опробовал этот аппарат на себе. Прибор работал прекрасно, но я не учел одно, наложенное самой природой ограничение. Дабы избежать либидозной перегрузки, она создала механизм защиты – аварийный сброс сексуальной энергии, именуемый поллюцией.

Я пытался бороться с поллюциями, но безуспешно. Собственно, проблема заключалась не в них, а в том, что с возрастом поллюционный порог понижался. Я обратился к эмпирическому опыту и отметил, что поллюции происходят не при глубоком, а при поверхностном сне. Так, я сделал свое первое мировое открытие. Решение напрашивалось само: стоит погрузить человека в глубокий сон – и потенциал либидо можно увеличивать до бесконечности! Для достижения этого эффекта я использовал обыкновенные снотворные капли, которые покупал в аптекарском магазине.

Попутно, основываясь на своей теории, я решил еще одну загадку современной сексологии: почему худые женщины более сексуальны, чем полные? Ответ оказался прост: у худых единицей веса удерживается гораздо больше либидо, чем у полных, что позволяет эффективнее его накапливать и быстрее реализовать.

По-новому я взглянул и на феномен оргазма. Мы привыкли представлять его как нечто безотносительное, субъективное. Я же рассматривал его как математическое производное либидо и поставил дерзкую задачу: выделить либидо в чистом виде и создать единицу его измерения. Для этого мне требовался некий эталон, точка отсчета. Тогда, за нулевое либидо я принял сексуальный потенциал античной статуи, а за максимум – желание демобилизованного солдата.

Я возобновил эксперименты на добровольцах. Работа с барабаном оказалась куда интереснее, чем с либидометром, да и я поднабрался опыта. Обычно я подруливал к какой-нибудь девице и, как бы между делом, говорил: «Пойдем со мной, крошка, я покажу тебе кое-что поинтереснее, чем трясущийся огурец», или: «Привет, киска, я – великий ученый. Скоро мне отвалят Нобелевскую премию, и если ты не будешь занудой, мы вместе потратим эти денежки». Девушки охотно соглашались еще и потому, что новый аппарат не только омолаживал, но и удалял веснушки, прыщи, поднимал грудь и даже избавлял от целлюлита. Погружая девчонок в сон, я доводил их эротизацию до запредельных величин. Это давало потрясающий эффект! За полчаса работы моя установка превратила официантку из придорожной забегаловки в невинную девицу! Я открыл машину времени!

В страшном волнении, я доложил декану о результатах работы. Уже первые сеансы придали ему сил. Через неделю он выглядел гораздо моложе своих шестидесяти. Еще через неделю его позвоночник выпрямился, разгладились морщины на лице, а когда я поинтересовался здоровьем его жены, он лишь загадочно подмигнул и показал оттопыренный вверх палец. Вскоре декан завел любовницу, а через некоторое время – еще одну. Но этих чудес ему не хватало. Он хотел большего. Я предупреждал его о том, что метод мало изучен и последствия передозировки трудно предугадать. Если бы я знал... Однажды декан позвонил мне и сказал, что хочет поэкспериментировать в одиночку. Крепя сердце, я отнес ему ключи. Разве я мог отказать? Вечером меня одолели тревожные чувства, и я заглянул в лабораторию. Дверь была заперта изнутри. С трудом, я пролез в окно. Декана внутри не было. Я обшарил в гараже каждый уголок и обнаружил записку.

«Дорогой Боб! – говорилось в ней. – Когда ты прочтешь эти строки, я буду далеко. Так далеко, что даже изумрудные купола Шамбалы кажутся отсюда точкой. С помощью твоего устройства помолодели не только мое тело, но и мой дух. Я понял, насколько бездарно прожита моя жизнь и решил вернуться в свое изначальное, доэмбриональное состояние, навсегда покинув порочный цикл смертей и рождений. Надеюсь, я оставил у тебя добрую память. Прощай. Искренне твой, декан Бин».

Я снял бейсбольную кепку, почтил память декана – он был неплохим парнем – и пожелал его духу доброго пути.

Несмотря на пережитое потрясение, я продолжил опыты. Вскоре, мне удалось с высокой точностью измерить энергетическую силу либидо инициирующего оргазм. Она равнялась четыремстам килоджоулям и соответствовала, в пищевом эквиваленте, одному шоколадному батончику типа «Марс-Сникерс».

К тому времени, я закончил университет и открыл небольшое дело. При помощи своего прибора я измерял всем желающим персональное либидо и выдавал сертификат. Работы по омоложению я решил временно приостановить. Число клиентов росло, банк расширял кредит и я обзавелся шикарным офисом в центре города. Но настоящий бизнес ждал меня впереди.

В один прекрасный день, моя секретарша сообщила, что со мной срочно хотят поговорить парни из аэрокосмического агентства. Минутой позже, в кабинет вошли два господина, одетых в космические скафандры. Пот ручьями лился с их лиц. Я предложил им присесть.

– Привет, ребята, – сказал я. – Рад вам помочь, но почему вы так одеты? По-моему, скафандр – не самая подходящая одежда при такой жаре.

– Скажите это нашему новому начальнику, – тяжело отдуваясь, они протянули мне свои визитки. – Это его идея. Приняв должность, он первым делом заявил, что никому не позволит бить баклуши и приказал всем сотрудникам переодеться в рабочую форму. А в чем по-вашему вкалывают наши парни на орбите?

Я пожал плечами.

– Думаю, содовая со льдом нам не помешает?

Они горячо закивали головами.

– Мы знаем о вас, как о крупном специалисте в области либидо, – начал один из них, когда лед остудил их мозги. – Проблема, с которой мы к вам пришли, не нова. Наши парни уже полвека летают в космос, но до сих пор мы не нашли эффективный способ предупреждения сексуальных психозов, регулярно поражающих наши экипажи. Вот несколько случаев, – он передал мне пухлую папку, – посмотрите на досуге. Если вы возьметесь за это дело, агентство не поскупится на расходы, – торжественно произнес он. – Спасибо за воду. Всего хорошего, господин Елдофф! – Тяжело пыхтя, они побрели к выходу, а я углубился в чтение. Ситуация действительно выглядела катастрофично.

«Пилот Н., 29 лет, одиночный орбитальный полет. На тридцатые сутки начал кружить по станции верхом на надувной кукле, выкрикивая непристойности. Наземные службы в ауте...»

«Пилот Х., 42 года, полет на Нептун. Увидев в иллюминатор плывущую в космосе русалку, надел скафандр и покинул корабль через шлюзовой отсек. Больше его не видели...»

«Пилот У., 54 года. Заявил, что на стартовой площадке он чувствует себя, как муравей на кресле проктолога. От полета отстранен...»

Просмотрев досье, я убедился, что сексуальные перегрузки в космосе ничуть не меньше гравитационных. Вскоре ребята в скафандрах снова заглянули ко мне.

– Как вы понимаете, – продолжали они, – мы не можем давать нашим пилотам транквилизаторы. Эти препараты не только подавляют либидо, но и замедляют реакцию: пилоты не справляются с управлением. Одно время ребята пытались спасаться детскими шалостями, но по инструкции мастурбировать в космосе категорически запрещено. В явной форме это шокирует наземные службы, а скрытый космический онанизм может приводить к серьезным авариям, как это случилось три года назад. Тогда, из-за кое-чего, застрявшего в кабельном разъеме, мы чуть не потеряли орбитальную станцию стоимостью в триллион юаней. Мы вкладывали им надувных девок, но эти штуки приводят ребят в бешенство.

– Как было с пилотом Эн? – подсказал я.

– Да, именно так, – подтвердили они. – А вы неплохо изучили документацию!

– Я просто ценю вашу работу, – ответил я. – Продолжайте.

– Смешанные экипажи также не оправдали себя. Однажды, мы отправили смешанный экипаж на Венеру. То был эпохальный полет. А знаете, что сделали эти мерзавцы? Они забросили работу и сняли любительский порнофильм под названием «Как мы делаем это в невесомости», за который на черном рынке им отвалили в десять раз больше, чем мы – по контракту! Более того, все датчики физиологических функций пришли в негодность. Теперь весь мир смотрит эту порнуху, они – герои, а мы – ослы. Мы пытались внедрять виртуальные костюмы с разгрузочными насадками, но и здесь нас постигла неудача. Ребята на Земле что-то перепутали и выслали парню выполнявшему миссию на Луне вместо знойной красотки двух брутальных лесорубов, в результате чего пилот оказался сексуально дезориентирован, потерял контроль и теперь высуживает у нас круглую сумму. Десять против одного, что он вытянет из нас эти денежки. Господин Елдофф! Помогите нам, и вы хорошо заработаете! – всхлипнули они напоследок, поправили космическую сбрую и двинулись в путь.

Я получил щедрые субсидии и погрузился в работу. Оперируя либидо, как энергетической субстанцией, я сконструировал либидозный аккумулятор, состоящий из однополюсного электрода и конденсатора сексуальных зарядов. Вскоре, я представил свои исследования инспектору аэрокосмического агентства. Все шло хорошо, пока он не взялся за финансовый отчет.

– Насколько я понял из вашего рапорта, если астронавт на ночь привяжет член к лейденской банке, – заявил он, – то в последствии у него не будет проблем с сексом? На этот бред вы потратили наши деньги?!

– Эйнштейн вывел формулу, связавшую массу и энергию, но никто не упрекнул его за то, что она проста, – ответил я этому космическому недоноску. – За этой мнимой простотой, скрыты невидимые миру налогоплательщиков слезы!

Меня ненадолго посадили в тюрьму, а сами исследования подверглись тщательной проверке. Но я не переживал – то же самое выпало старине Оппенгеймеру, когда бюрократы от науки сочли его Манхэттенский проект пустой тратой денег. Независимые эксперты признали мою работу корректной, и аккумуляторы либидо стали устанавливать на всех космических кораблях. Их главное преимущество заключалось в том, что астронавт мог получить обратно все накопленное во время полета либидо и использовать его в личных целях.

Дело шло, как по маслу, но, однажды, у нас возникли большие проблемы. Когда с корабля, вернувшегося из полета на Плутон начали скачивать либидо, система разгерметизировалась, и похоть двенадцати здоровых мужчин три года проторчавших в космосе разлилась по территории аэрокосмической базы. Приехав на место аварии, я увидел ужасающее зрелище. Над базой стелился синеватый либидозный конденсат, а в его клубах корчились многочисленные жертвы. Действовать следовало немедленно. Уже тогда я предполагал возможность цепной реакции, когда один сексон испускал два либидона, а те, в свою очередь, превращались в сексоны.

Я распорядился доставить на место аварии установку для проточной конденсации либидо – мою новейшую разработку. Мы потратили много часов на то, чтобы вывести бедолаг из глубокого экстаза. К сожалению, помочь удалось не всем – некоторые из пострадавших на всю жизнь заполучили оргазм в хронической форме. Это происшествие вызвало ряд скандалов и слухов. Нашлись люди, которые требовали прекратить опыты и даже пытались расправиться со мной. Я понял, какую колоссальную силу заключало в себе либидо и задумался о встрече с серьезными людьми. Впрочем, они сами меня разыскали.

В специальном контейнере меня доставили в Центр Оргазма, расположенном в Нижнем Гипоталамусе, где я безвылазно нахожусь по сей день и откуда говорю с вами. Теперь я командую целым научным городом, набитым самым хипповым оборудованием и первоклассными учеными.

Переехав в Центр, я сосредоточился на глобальных проблемах. Жалкие заряды на теле уже не интересовали меня. Я бросил все усилия на поиски частицы, являвшейся носителем либидо. Ее открытие позволило бы мне вывести закон распределения либидо во Вселенной. Через пару лет упорного труда я сконструировал прибор, способный генерировать мощные потоки либидо – либидозный сексотрон. Порцию энергии, вызывающей минимальный половой энтузиазм, я назвал квантом либидо, или либидоном. Но, как выяснилось, источником либидонов являлась другая частица – сексон. Я никак не мог напасть на ее след, но вскоре догадался, что периодическая таблица элементов имеет не двухмерную, а трехмерную структуру! Первым элементом, открытым мной в новом, третьем измерении, оказался сексоний. Именно он был источником сексонного излучения и самих сексонов. Я напал на золотую жилу!

Все лаборатории перешли на режим военного времени. Люди не раздеваясь спали на лабораторных столах. Персонал питался из тюбиков и капельниц. Кондиционеры лопались от жара, исходившего от наших лбов. Каждый день я открывал новые элементы: херий, серий, фаллопий, оварий, тестоний, эпидидимоний, уретрий, кавернозий, переверзий, плюралий, коитий! Если бы не секретность, окружавшая мою работу, я был бы увешан Нобелевскими премиями, как бродячий пес – репьями.

Администрация Центра приветствовала мои академические успехи, но настойчиво напоминала мне о главной цели работы. Я и сам помнил об этом. В начале февраля, год не помню, я стоял кусая ногти в подземном бункере и прислушивался к сигналам обратного отсчета. Когда стрелки часов замерли, в сорока милях от бункера сработало устройство, разом похоронившее атомные, термоядерные, бактериологические и химические боеприпасы всех времен и народов.

Впервые, я увидел, как действует сексонная бомба – мощное и гигиеничное оружие. Она не приводила к разрушениям, а пораженные ей солдаты не умирали. Переполняясь нежными чувствами, они могли лишь нанести себе легкие увечия стремительно выполняя приказы противника. Они не помышляли ни о чем, кроме преданности и любви. Вскоре, новым оружием стали начинять баллистические ракеты и артиллерийские снаряды. Позже, я разработал пулю для общевойсковой винтовки, превращавшую любого врага в смиренного любовника и хлебопашца.

Итак, друзья, наше время истекло. Позвольте закончить свою речь кратким резюме. Когда-то мир был полон ненависти и злобы. Миллионы людей мечтали перегрызть друг другу глотки. Но благодаря моим скромным трудам все изменилось. Наши спутники день и ночь облучают земную поверхность небольшими дозами сексонного излучения, сея мир и добро, а когда где-то возникают проблемы, они прицельно бомбят эти места пучками либидонов.

– А теперь, – старина Елдофф слегка повысил голос, – вы досчитаете до десяти, откроете глаза и мое изображение в ваших мозгах исчезнет... Раз, два... –

Я оглянулся по сторонам и с ужасом обнаружил, что вся аудитория находится в глубочайшем гипнотическом сне. Сам я избежал этой участи лишь потому, что с утра мучался больным зубом.

– Тэ-эри... – продолжал Елдофф. Вдруг, снаружи послышался шум. Директор федерального центра оргазма прекратил отсчет, пугливо прислушался и, вместо того, чтобы растаять в воздухе, бросился наутек. Но было поздно. В аудиторию вломились два гориллоподобных санитара. Они повалили визжащего Елдоффа на пол, проворно замотали в смирительную рубашку и залепили пластырем рот. Следом, пошатываясь, с забинтованной головой, вошел профессор Пипкинс. Увидев погруженную в транс аудиторию, профессор не на шутку испугался, но быстро взял себя в руки, и провозгласил:

– Все в порядке, ребята. Этот самозванец – один из моих пациентов. Паршивец ударил меня чем-то тяжелым по голове и запер в кабинете. Вы не должны верить ни одному его слову! Слышите! Ни одному слову! – Еще раз окинув взглядом застывший зал, профессор Пипкинс безнадежно вздохнул, и махнув рукой, вышел.

Письмо к Матильде

2008-03-31T22:14:00.000+03:00

Здравствуй, дорогая Матильда. Замирая под светом электроламп, мое вдохновение оживает лишь при виде огня живого и, обойдя легкомысленным танцем пламя свечи, летит вдаль, находя тебя в уединенных залах, когда тонкие пальцы уже вскрыли конверт и улыбка коснулась твоего лица. Утром на восточной веранде всегда прохладно, в камине потрескивают дрова, а противный садовник снова дымит папиросой под окнами, сбивая пепел в кусты изумрудного барбариса. Памятуя громы и молнии, что обрушились на голову неслуха в твоем последнем письме, я прошу о снисхождении, и смиренно напоминаю о том, что его дед, прадед и пра-пра-дед так же курили и сбивали пепел в кусты, но барбарису, как видишь, это пошло только на пользу. Поэтому, не стоит несчастному грозить увольнением, а если ты хочешь кого-либо рассчитать, то уволь конюха, потому как их у тебя два. Поверь мне, два конюха при полном отсутствии лошадей – это недопустимая роскошь.

Я знаю, дорогая Матильда, в это время года тебе особенно досаждают медведи – распухшие от военных консервов и бесконечных преферансов, они выходят из берлог и жаждут общения. Вид зимнего сада, облепленного косматыми грубиянами, может повергнуть чувствительного человека в тоску, а посему хочу напомнить тебе старый способ отпугнуть непрошеных гостей: на главных воротах замка следует прибить фуражку с кокардой или сделать надпись «Здесь живет лесник». Впрочем, первое лучше – так как далеко не все медведи умеют читать.

Я по-прежнему в заботах, дорогая Матильда. Алмазные рудники уже не приносят прежних доходов, кругом полно смутьянов, а прогулки по склонам Килиманджаро не прибавляют бодрости – годы берут свое. Я всерьез подумываю о продаже этой богатой, но порядком надоевшей мне страны и возвращении в родные края. Я истосковался по хорошим манерам, неторопливым беседам у камелька, и по той влажной туманной мгле, что приходит по утрам с моря, оседая на вечные луга. Признаюсь честно: возвращение тревожит меня. За годы, проведенные здесь, я привык к излишествам и простору, за моими прихотями не поспеть ни одному слуге. Но... могу припомнить не менее дюжины заброшенных замков в вашей округе. Помнишь, под стенами одного из них я объяснялся тебе в любви? Как быстро пролетело время, Матильда. Нынче и у развалин найдутся хозяева, но я не сомневаюсь – мы договоримся о цене.

И тогда, дорогая Матильда, письма, написанные мной за ночь, будут попадать вам в руки отнюдь не морской почтой, что даже в наш быстротечный век занимает не менее двух недель, а с посыльным, к обеду того же дня.

Война

2008-03-31T22:13:00.000+03:00

Одноактная пьеса для подземного бункера

Действующее лицо: сержант Хлопп.

Место действия: подземный противотермоядерный бункер. Дисплеи, пульты, лампы. Все мигает. На переднем плане – железная кровать; под ней – журналы, консервные банки, у изголовья – винтовка; дверь в сортир, початая упаковка памперсов «Vigor», створки лифта. Сержант Хлопп сидит на кровати и говорит сам с собой.

Как мне надоел, этот чертов бункер. Я здесь... сколько я уже здесь? Надо спросить. Эй, там, который час?! (Вбегают большие командирские часы, показывают время. Убегают.) Хорошенькое дело. Будь я на поверхности, то уж не сидел бы сложа руки. Кстати, как меня сюда занесло? Кажется, все началось с того, что я пошел в армию... да, я пошел в армию, ведь мне так нравилась военная форма! В детстве, я играл с одним мальчишкой в солдатиков. Он говорил, что его солдатики – бравые ребята. Но мои-то были лучше! В общем, я ему врезал. А мальчишка нажаловался старшему брату и тот врезал мне...

Нет, все началось раньше, на ферме отца. Наш сосед держал огромную голубятню и говорил, что голуби – это прекрасные создания, ангелы во плоти! Но я и мой отец так не думали. Эти твари заливали пометом двор и крышу нашего дома, воровали зерно и разгуливали там, где им вздумается. Другие соседи тоже страдали от этих мерзких птиц, но молчали. Они не хотели связываться с типом, у которого мухи ночевали в голове. Я стрелял в голубей из рогатки, а потом папа купил мне духовое ружье. Сосед грозился, что переломает мне ребра, но я был неуловим. Тогда он сказал отцу, что подожжет наш дом, и мы заявили в полицию. Сосед получил предупреждение из суда, заплатил приличный штраф, прикусил язык, а потом и вовсе уехал из наших мест. Сколько лет прошло, а я до сих пор терпеть не могу голубей. Представляю, как их ненавидят памятники! Если я геройски погибну, мне поставят памятник с механическими руками, чтобы я, то есть он, мог отгонять этих тварей.

Что-то я проголодался. Надо разогреть бутерброды и сварить кофе. Пока мне не заплатили, я все еще здесь, но скоро будет наоборот: я окажусь дома, и мне заплатят. Это меня радует. Вообще-то, чем дольше служба, тем больше я получу... А если убьют, мое семейство получит огромную страховку. Мамочка захочет купить дом, папа – моторную яхту, а сестра – спортивный автомобиль. Наверняка останется еще приличная сумма. Мамочка положит деньги в банк, а вот я бы рискнул, и открыл свое дело! Жаль, что нельзя вернуться с того света.

Это смешно, но у моих родственников нет никаких шансов разбогатеть. Этот бункер – самый защищенный бункер на свете, никто и ничто не может его разрушить. Даже если над ним разорвется водородная бомба. Даже если Земля расколется напополам. Опасно там, на поверхности, а здесь – безопасно. Я это понимаю, а вот мой товарищ, царство ему небесное, не понимал. Да, был у меня напарник. Так положено: один подменяет и контролирует другого. Он управлял самоходными пулеметами. Наши солдаты не хотят умирать и яйцеголовые придумали эти штуки. Наш противник неважный. Кажется, они захватили заложников... словом, крупно провинились.

Так вот, с этим парнем что-то случилось: он стал психовать и устраивал скандалы по пустякам. Он утверждал, что я слежу за ним и пытаюсь контролировать его мысли – такое бывает, когда долго сидишь взаперти. На всякий случай, я держал пистолет под рукой. Я думал, что все утрясется, но парень крепко поссорился с головой. Потом он сказал, что ему нужно наверх. Он хотел удрать. Я доложил об этом командованию, арестовал дезертира и посадил его под арест.

Я долго думал, куда бы его запереть и стал закрывать в сортире. Но когда мне приходилось идти по нужде, я выпускал его на волю, а сам оказывался как бы в заточении. Он не сопротивлялся, но его нытье доставало меня. Однажды, он улучил момент, забежал в лифт и нажал на кнопку. Клянусь, в этот момент он смахивал на сумасшедшего. Я мог застрелить беднягу, но не стал. Это сделали его подчиненные – аппараты подавления живой силы, гибрид инвалидной коляски и пулемета. Их выпускали после авиации и артиллерии, чтобы уничтожить остатки живой силы противника, разыграть, как шутили в штабе, «третий акт пьесы стратегического назначения». Минут через пять лифт вернулся. Он лежал там. Мертвый.

Разрывная пуля вошла в правый висок – его подчиненные никогда не промахиваются. Левого виска просто не было. Я доложил о происшествии в Центр и похоронил его в герметичной нише. Она похожа на торпедный аппарат и закрывается круглым блестящим люком. Такая же ниша есть и для меня – здесь все предусмотрено. Только вот не возьму в толк: если я сдохну, кто запихнет меня в этот могильник?!

Да, тут все на учете, в том числе и я. В бедре у меня вшит приборчик. Он регистрирует все мои движения: чем больше я двигаюсь, тем больше мне заплатят. Иногда я мухлюю: танцую, марширую, бегаю на месте. Конечно, они могли поставить скрытые камеры, но официально это запрещено. Если человек знает, что за ним следят, он сходит с ума. Это им ни к чему. Мы должны оставаться в своем уме. Если им понадобятся сумасшедшие, они поставят камеры в каждом углу. Но мне плевать на это. Вчера я ударился бедром и, кажется, повредил приборчик. Второй, такой же, вшит в мой затылок. Он засекает, когда нагреваются мои мозги – им важно знать, как часто я думаю. Хе-хе. А я не думаю. Стоит мне вспомнить свою милочку, мою пушистую кисочку – и мозги кипят!

Мы познакомились, когда я проводил отпуск в какой-то тропической дыре. Я сидел на террасе, потягивал колу и наблюдал в бинокль за пляжем нудистов. Ко мне подсела девушка и поинтересовалась, чем я занят. Я все ей рассказал, эта идея ей жутко понравилась, она стала подсматривать за мной, а я за ней, а потом мы поженились. Эх, так хочется женского тепла! Есть тут пара надувных баб, но я не балуюсь этими штуками. Дождусь встречи со своей малышкой!

Сыростью потянуло… откуда это? Неужто забыл закрыть атомный погреб? (Уходит, возвращается.) Порядок, закрыл. Однако, нездоровится мне что-то, знобит. Продуло, что ли? (Ходит взад-вперед, ежится, трет плечи.) Где этот чертов счетчик гейгеров?! (Роется в ящиках, достает дозиметр, стряхивает его как градусник, засовывает в рот.) Прохватило, меня прохватило. (Садится на койку, раскачивается.) Надо лечиться! Таблетка. Срочно нужна таблетка! (Шумно ищет.) Вот! (Достает большую таблетку, ломает ее об колено, отломанный кусочек ест с удовольствием, не спеша.) Лечиться не люблю, но эту люблю... транк, успокаивает. (Достает счетчик Гейгера изо рта, смотрит в него, как в подзорную трубу.)

Ну-с, сколько там накрякало? Хм-м, да тут... тараканчик... Тараканчикус. А ну, вылезай. (Трясет счетчик, щелкает по нему ногтем.) Ага, неподчинение... вот я тебе задам! (Достает зажигалку, поджаривает счетчик на пламени. Раздается душераздирающий крик. Хлопп отдергивает зажигалку. Потом подносит опять. Крик повторяется. Хлопп невозмутимо выбрасывает счетчик в мусоропровод.)

Черт знает что! Лучше попью пивка. (Открывает банку пива, заговорщически оглядывается) Тс-с. Это запрещено, но я протащил сюда несколько банок. (Отхлебывает.) Кажется... мне уже лучше. (Глядит в журнал.) А это кто на этикетке? Точь-в-точь – рожа моего сводного брата. Как-то раз, он поспорил, что построит дом из выпитых им банок пива. И ведь построил! Дом, правда, пришлось сразу продать: понадобились деньги на пересадку – у брата отказала печень. Сейчас он сидит на нуле и пишет книжку. О себе, конечно. (Кидает пустую пивную банку в электронику. Что-то искрится, мигает.) Надо прилечь. (Снимает ботинки, ложится на кровать. Зевает.) Может... мне приснится хороший сон. (Аккорды «Металлики». Пиротехника, свет. Кадры из фильмов ужасов. Хлопп просыпается, ворчит.) Что за дурацкий звон? Сэндвичи пригорели, что ли? Мое дело – воевать, а не хлопотать на кухне. Напишу рапорт, довольно! Нашли кухарку... А это что за моргалики? (Подходит к компьютеру, протирает глаза.)

Так-так... Так... (Читает с экрана.) Сержанту Хлоппу... не беспокоиться, не расстраиваться, не скулить. Помнить о долге. Хм-м, интересно... неполадки в сети, короткое замыкание, нештатная ситуация... сработала система самоликвидации. Так. Само-ликвидации, ликвидации... Хм. Что-о-о?!! Сработала система самоликвидации!! Что делать?! (Лихорадочно жмет на кнопки.) Справка! «Система самоликвидации уничтожает бункер в случае отказа, захвата или измены... атомное устройство, пять килотонн... три минуты – обратный отсчет... Уничтожить шифры, перепутать коды, сжечь бумаги, передать в Центр... Залезть в саркофаг… Залезть в саркофаг?! Нет! (Бросается к лифту.) Не работает! Предусмотрели, суки! Что делать?! Что?! Выпить все пиво?! Надуть женщин?! Через три минуты я превращусь в дым! Где пистолет?! (Бежит в сортир. Возвращается.) Нет, нет! Я должен! Я... обязан! (Берет себя в руки, поправляет одежду, подходит к саркофагу, неуклюже лезет внутрь, закрывает за собой люк.)

Гаснет свет. Сигналы обратного отсчета. Тишина. Одно за другим загораются табло: «Не беспокойся, мы во всем разобрались», «Проблема устранена», «Мы всегда с тобой!», «Сержант, мы вам доверяем». Искаженный помехами голос: «Сержант Хлопп, сержант Хлопп, вы отличный парень, сержант Хлопп, отвечайте, отвечайте. Вам присвоено очередное звание, сержант Хлопп, отвечайте, отвечайте. Командование поздравляет вас. Война окончена, сержант Хлопп. Отвечайте, отвечайте, отвечайте...» (Занавес.)

Гадкие голуби

2008-03-31T22:12:00.002+03:00

Знаете, как спятил один парень? Не знаете? Ну, так я вам расскажу. Жил-был парень в маленьком таком пыльном городишке. Днем он работал посыльным, а вечерами сидел дома и смотрел телевизор. Не знаю, что с парнем произошло, но однажды он вышел во двор, долго-долго смотрел на крышу, потом вернулся в дом и до утра оттуда не выходил. С этого-то все и началось.

Ночью парень проснулся от тихого шума, доносившегося с чердака. Словно десятки невесомых пар вальсировали под кровлей. «Уж не завелись ли у меня на чердаке голуби?» – подумал парень, перевернулся на другой бок и заснул. Наутро, он вышел из дома, вспомнил про шум и разбросал во дворе пшено. «Это голубям, пусть полакомятся», – подумал он, и отправился на работу. А когда вернулся, на земле не осталось ни одного зернышка. «Добрый же я человек, – похвалил себя парень. – помог своим новым друзьям. Приятно познакомиться».

Шорохи на крыше повторились следующей ночью, и парень уже уверился в том, что голуби заняли его чердак. Он мысленно сказал голубям, что не возражает, если они останутся на зиму – она в тех краях была суровой. Голуби этому жутко обрадовались и, в знак благодарности, принялись развлекать парня, рассказывая ему каждый вечер смешные истории. Все эти шутки парень знал и без голубей, но они так комично пересказывали, что малый хохотал над ними ночи напролет. Утром он едва вставал с постели, спал на ходу, не поспевал на работе и вскоре его уволили. Теперь парень целыми днями сидел дома, а голуби веселили его своими штучками с раннего утра.

Веселье продолжалось до конца зимы, но в один прекрасный день парень понял, что голуби его обманули. Когда он спал, они вживили в его мозг электроды и подключили к ним пульт управления. Теперь парень находился под их полным контролем. Голуби нагло смеялись над ним и говорили, что с самого начала хотели его одурачить. Они запретили ему выходить из дома, включать телевизор и звонить по телефону. Теперь парень сидел взаперти и выслушивал издевки голубей. Они доводили его до слез. Вскоре холодильник опустел и парня начал мучить голод. Он попытался пробраться в кладовую. Еды там не было, зато в углу стояло новенькое помповое ружье, а на полках лежали патроны. «Или я убью этих тварей или пущу себе пулю в лоб, но дальше это продолжаться не может», – решил он. Но дежурный голубь сразу раскусил его план и вернул с помощью дистанционного пульта на место. В общем, парень понял – еще неделя и ему конец.

Все к тому и шло, но однажды, голуби полетели навестить своих друзей, на соседний чердак и оставили парня под присмотром молодого бойца. Тот оказался беспечным малым: забросил пульт, врубил музыку и резался в пинг-понг об стенку. Это был последний шанс. Собрав силы, парень дополз до телефона и позвонил в полицию. Через пару минут рядом с его домом притормозил серебристый фургон, и трое парней в белых скафандрах вошли в дом.

– Голуби, гадкие голуби... – едва простонал парень.

– Не беспокойтесь, – ободрил его незнакомый господин, – теперь вы в полной безопасности. Давайте знакомиться. Меня зовут Чак Норрис. Я возглавляю федеральный отдел по борьбе с голубями на чердаках. Мои ребята уже занялись этими птичками, но пока они тут хлопочут, вам лучше перебраться в другое место.

– Да-да, конечно, – согласился парень. Господин подал знак, люди в скафандрах помогли парню встать и довели его до серебристой кабины. Что было дальше, вы догадаетесь сами.

Ненасытный читатель

2008-03-31T22:12:00.001+03:00

Я считал его небылицей, выдумкой, наподобие Лохнесского чудовища или рогатого мексиканского зайца – джеколопа. Я проявлял беспечность, читая отрывки своего романа друзьям, искал признания и одобрения, не подозревая о том, что Он обо мне уже знает. Закончив рукопись «Духа Полкина», я понес ее в издательство. Историю о том, как примерный семьянин и мастер производственного обучения Полкин, устав от обыденности жизни, сам себя съел, превратился в бестелесного духа и отправился путешествовать по свету.

Через месяц редактор позвонил мне и велел забрать рукопись. «То, что вы написали, понятно вам и вашим друзьям, но не будет понятно Читателю», – строго сказал он. Я отложил все дела и засел за рукопись, дабы основательно ее переработать. Друзья и знакомые не видели меня месяцами. Ходили слухи, что я всерьез занялся литературой. Каждый день, я правил текст, пытаясь предугадать ход Его мыслей. Правка была завершена, но от прежней захватывающей истории не осталось и следа. В просторных объяснениях утонуло все: стиль, слог, сюжет. Я впал в отчаянье, порвал многомесячный труд, упаковал старую рукопись в папку и вышел из дома. Я решил, во что бы это ни стало, отыскать Его самого и прочесть Ему рукопись, не подозревая о том, что Он ненасытен. Да, я был беспечен...

Я брел наугад, менял направления, останавливался, закуривал и вновь продолжал путь. Казалось, никто в этом городе не знает о Нем. Проносились машины. Озабоченные люди бежали по улицам. Безразлично смотрели на меня хозяева книжных киосков и продавцы газет. Под вечер, ни с чем, я возвращался домой. Устав за день, я шел укоротить путь, свернул в проходную арку и… остолбенел. Передо мной выросла огромная темная фигура.

Это был Он! Высокого роста, стриженный наголо, одетый в полосатую, вышитую мелкой свастикой пижаму. Его узловатые пальцы сжимали рукоять ножа для разделки бумаги. Да, это был Он! – Эн Че – Ненасытный Читатель, чудовище-книгоед в человечьем обличии. Его ноздри за версту чуяли запах целлюлозы. Его зубы могли перемолоть любой картон. Его мозг питался свечением типографских красок.

– Почитать чего не найдется? – глухо прорычал он. Мои ноги примерзли к асфальту. Отчаянное молчание он расценил как вызов.

– Почитать что есть?! – злобно повторил он и, придвинулся ближе, пустил слюну и обнажил клыки. Инстинктивно я выставил перед собой папку с рукописью.

– Каляки-баляки... – умилился Эн Че, вырвал у меня из рук папку и положил ее на землю. Кровожадно мыча, он срезал тесемки и вынул листы. – Сиси-писи, каки-баки, ганы-баны, ини-яни, – вожделенно пробормотало чудовище, бегло перелистав рукопись. Целая буря эмоций промелькнула на его страшном лице.

Вернувшись к титульному листу, он приготовился читать. Я знал рукопись наизусть. Начиналась она так: «В маленьком тихом городке жил-был мастер Полкин, самый обыкновенный». В кошмарном сне, не мог я представить, что эта банальная фраза может поставить меня на край гибели.

«В маленьком тихом городке жил-был...» – прочитал Эн Че. Безобидные слова привели его в ярость. «В маленьком тихом городке жил-был... – заклекотал он, явно пародируя текст, – жил-был... мальчик с большим носом, которому однажды неслыханно повезло!» – чудовище теряло над собой контроль. «...мастер Полкин...», – с едва сдерживаемой злобой продолжил он. Эта фраза привела его в исступление.

– Мастер Полкин!!! – взревел он, поднимаясь на дыбы, – Азазелло, ком цу мир! Их либен Фауст?! Москва – третий Рим! Стивен Кинг, мать тя в душу! Кутак тебе в пятак! Жун де Серипар? Маркиз де Сод?!! Было! Уже было! Читал я все это! Чита-а-а-ал!! Уже читааааааалл!!! – бессвязно выл он, сатанея. Эн Че бросил рукопись на землю и, как горилла, заколотил кулачищами в грудь. Если раньше я мог хотя бы сравнивать его с человеком, то теперь передо мной стоял настоящий монстр. Глаза его вылезли из орбит, вокруг рта задвигались роговые крючья, язык почернел и раздвоился, кожа покрылась багровыми струпьями. Хромированный нож, нацеленный мне в темя, медленно пополз вверх, в темноту проходной арки. Бежать не имело смысла. Я взял себя в руки и спокойно ждал смерти. Вдруг я подумал, что чудовище не дочитало последних слов. Эта мысль вызвала у меня горькую усмешку. Да! Я нашел в себе силы усмехнуться!

Неожиданно, монстр остановился, опустил нож, пристально посмотрел мне в лицо и, словно прочитав мысли, приблизил к адским очам листок рукописи и прочел конец фразы: «...самый обыкновенный». Воцарилась тишина. «Самый... обыкновенный», – повторило чудовище с какой-то нелепой жалостью. «Самый обыкновенный», – снова произнес он, пошатнулся, сделал назад шаг, непонимающе оглянулся по сторонам и... захныкал! Затем он присел на корточки, отложил нож, бережно собрал разбросанные листы и прижал их к груди. «...самый, самый обыкновенный», – нежно прошептал он и прикрыл глаза. Блаженная улыбка растеклась по его лицу. Чудовищные черты исчезли, и я увидел маленького капризного ребенка.

Ко мне вернулось самообладание. Платком я вытер с лица пот, поправил галстук и решительно подошел к дитяте, дабы отнять рукопись. Но тот надул губы и лишь сильнее прижал к себе листы. Я решил не поднимать скандал, достал из кармана шоколадный батончик и протянул его малышу. Но вместо щенячьей радости мой жест встретил немое презрение. Я быстро исправил ошибку: спрятал шоколад и достал сигареты. Дитятя не спеша, со знанием дела закурил, достал ручку с золотым пером и что-то начеркал на углу титульного листа. Машинально я подхватил рукопись, рассыпался в благодарностях и побежал прочь. Стоял яркий оранжевый вечер. Я шел быстро, не оглядываясь, широко улыбаясь окружавшей меня жизни. Ничто и никто не казалось мне чужим. Ничто и никто не могли меня остановить. Не снижая скорости, я влетел в издательство, в кабинет редактора, начавшего, было, собирать портфель, и выложил рукопись на стол.

– Простите, но... – начал, было, он и замолчал. То, что случилось со мной сегодня, не оставляло ему никаких шансов. Моя улыбка, как рентгеновский лазер, могла прожечь любую броню. – Зайдите завтра, – кратко сказал он и придвинул рукопись. Я пошел в соседний парк, пил на скамейке шампанское, читал прохожим стихи и подарил милиционеру зажигалку. В общем, тогда меня напечатали.

Остров страшного слона

2008-03-31T22:11:00.001+03:00

Надпись на папиросной пачке

Знай, благочестивый странник! Был на свете остров столь огромный, что чудная птица при ясной погоде не могла видеть его края, поднявшись высоко в небо. Три океана омывали остров, и три племени жили на его берегах. В первом племени у мужчин были маленькие головы, но большие мошонки. Там любили танцевать. Во втором племени у мужчин были большие головы и маленькие мошонки. Там пили йогурт. В третьем племени у мужчин были большие головы и большие мошонки. Там ели много риса. Племя Большие-мошонки-и-голова, хотело напасть на племя Маленькие-мошонки. Мужчины с маленькими мошонками хотели сразиться с мужчинами племени Маленькие-головы-большие-мошонки. А мужчины с маленькими головами и большими мошонками тоже хотели воевать, неважно с кем. Только никто не воевал, а сидели все на месте и злились. Потому что остров назывался Остров Страшного Слона.

Этот слон жил в середине острова и был огромен и безумен и страшен. Ни один мужчина с маленькой или большой мошонкой не мог убить другого мужчину, не пройдя через Середину острова. А всех, кто там ходил, Страшный Слон затаптывал на месте.

Когда он в исступлении трубил в хобот и топал ногами, женщины выкидывали, а грозные воины писали под себя, как младенцы. Все ненавидели и боялись Слона, но когда умирал Основной Колдун Ком-Ти-Ту-Тха, он сказал: «Не вступайте в противоречие с Пустотой, ибо если Старший Брат не сможет насладиться утренней сыростью, женское начало победит», – что в переводе на ранний санскрит означало: «Пребудете в страхе [и] уцелеете, а [если] убьете Слона, то придет [к] вам пи[с]ец». И сказав, умер.

Но скоро из-за моря приплыл, танцуя на прибойной доске, могучий и охочий колдун Уэсэй и, никого не спросив, нагнул возле тропы Слона пальму и привязал к ней шип. А когда Слон шел мимо, Уэсэй распрямил пальму – и шип ударил Слону в бок. И заплакал Слон и закричал и ушел в глубь острова и стонал горько. И радовались люди на Острове, радовался Уэсэй. А на третий день Слон затих.

И возрадовалось племя Большие-головы-и-мошонки, и плясало, готовясь к войне, и напало нежданно на племя Большие-головы-маленькие-мошонки. Потому что уже никто не боялся Слона. И зарезали всех, кроме гладких женщин и детей, и снова плясали у костров, но все зря. Ибо утром на истанцевавшихся воинов напало племя Маленькие-головы-большие-мошонки – еще больше, чем у третьего племени. Собирались уже и они резать жертвы, палить костры и пускаться в пляс, но вдруг все почуяли, что Слон начал разлагаться.

И напала на всех Болезнь. И блевали все, даже собаки. А на шестой день выползли из брюха Слона жирные усатые черви и расползлись по Острову, сея ужас и одиночество. И тот, кто был жив, позавидовал мертвым.

И был среди них мальчик, который на обломке доски бросился в море, и так спасся, рассказал эту историю людям, сделал надпись на папиросной пачке.

Сынок

2008-03-31T22:10:00.001+03:00

Что случилось, сынок? Почему ты идешь, руки в карманы, понурив голову, пиная по асфальту челюсть обанкротившегося компаньона? Взгляд скользит по рукам прохожих. И когда они достают бумажник, слабый огонь вспыхивает в твоих инфракрасных прицелах. Я понимаю: у тебя кончились деньги – чудесные таблетки, излечивающие голод и одиночество. Понимаю, но ничем не могу помочь.

Первый раз ты получил их в детстве, из рук своей мамочки. Ты узнал, как это работает: бросаешь монету – и вот оно, твое маленькое удовольствие. Деньги – странный наркотик. Он действует, когда даешь его кому-то другому. Особый наркотик! Грезы, вызванные им реальны. Поначалу они малы. Надувной динозавр или коробка конфет надолго спасают тебя от ломки. Но время идет. Увеличивается Доза: велосипед, яхта, «Феррари». Маленький реактивный самолетик...

Мираж рядом, ты видишь его, протягиваешь к нему свои розовые ладошки. Но кто-то говорит, что это чужая греза и ты должен заиметь свою. Да, здесь каждая галлюцинация имеет своего хозяина. Запомни это, иначе тебя ждут большие неприятности!

Злой Дядя ударит тебя по пальцам дубинкой, а Злая Тетя упечет в тюрьму, где никто не даст тебе лекарства. Ты будешь работать только для того, чтобы не протянуть ноги – самое скверное, что может случиться с тобой на этом свете. Но этого можно избежать – найди Доброго Дядю. Сначала он доверит тебе доставку газет, а если будешь стараться, поручит дела посерьезней. «Пора увеличить дозу, приятель».

Я и сам не заметил, как ты вырос. Мечтаешь о подруге? Конечно, она должна быть умной, красивой и безумно тебя любить. Ты сделал правильный выбор, и я могу тебе подсказать, где следует искать красивых женщин. В красивых машинах, сынок. А они так дорого стоят...

Но, к черту деньги! Знаешь, они совсем не нужны. Просто будь главным. Добейся успеха! Это очень просто. Не делай того, что делают все, не делай того, чего не делает никто. Будь терпелив и улыбайся! Улыбайся! Да, кажется, я уже говорил об этом.

Помнишь, когда ты был малышом, я учил тебя разным играм? Так вот, знай, ничего не изменилось. Люди остались детьми, но слегка ожесточились. Чего бы они не просили – деньги, душу или голос на выборах, помни – они просто хотят с тобой поиграть. Но на свете слишком много игр. Так что не увлекайся, а сразу начинай свою.

Будь внимателен, не сболтни лишнего и ничего не пропусти – иначе то, чему я тебя научу, не подействует. Игра эта простая, очень простая. Такая простая, что кажется глупой. Она заключается в том, чтобы самому придумать игру. Главное в игре – это правила. И побеждает тот, кто эти правила утверждает. Но мало того, чтобы в свою игру играл ты сам – так поступают сумасшедшие. Нужны люди! Много людей! Нужны игроки. А теперь, самое главное – как заставить людей играть в твою собственную игру. Это очень просто. Веди себя так, как будто они в нее уже играют. В общем... Чтобы не дрогнуло твое лицо. А остальное...

Я понимаю тебя. На твоем месте я бы тоже послал такого папашу ко всем чертям – то, чему я тебя учил, не сработало. Не проклинай меня. Я бы мог рассказать тебе все, обучить всему, но это бы означало – прожить жизнь за тебя. Синяки идут на пользу, так человек познает мир. Я лишь молю Господа, чтобы ты не свернул себе шею. По правде сказать, я знаю о новой жизни не больше, чем черепаха о снеге. Но... послушай меня еще один раз. Только очень глупые и злые грабят и убивают людей, чтобы раздобыть денег.

Да, какое-то время тебе придется сидеть в дерьме. Делай это спокойно. Не лги, что внутри тебя ларец с изумрудами. Если ты сидишь по уши в дерьме, значит, ты часть этого дерьма, значит, ты сам дерьмо. Просто постарайся куда-нибудь плыть. Если повезет, выберешься на чистое место – стряхни дерьмо с ног своих и иди! Не оглядывайся: позади нет ничего, кроме океана дерьма. Некоторые жить без него не могут, набивают им рот, суют за пазуху – без дерьма они делаются больными. Они скулят и ползут назад. Ведь все, что им надо в жизни – это теплое мягкое дерьмо. Не уподобляйся этим грубым, невежественным людям. Не думай о мести, забудь обиды! Покажи на что ты способен. Этот мир слишком хорош, чтобы пачкать его желчью. Это говорю я, твой папочка.

Два глупца

2008-03-31T22:09:00.001+03:00

Тягостным, как зубная боль, утром, когда с моря на городок Н. наползали плоские, похожие на недопеченные оладьи тучи, по мостовой навстречу шли два глупца – молодой и старый. Молодой глупец был облаченный в стильное пальтецо, широкополую шляпу и щегольские туфли. Руки он держал в карманах, вид имел бодрый, а походку – пружинистую. Старый глупец шел ссутулившись, как жук, неловко передвигая конечностями, одетый в старомодный плащ, клетчатое кепи и рыжие ботинки. В одной руке он держал потрепанный зонтик, а в другой – бумажный сверток

– Мое почтение, – сказал молодой глупец, замедляя ход, приподнял шляпу и поприветствовал незнакомца. – Чудесная погодка, не правда ли?

– Погодка и впрямь дрянь, – проворчал старый глупец, не поднимая от мостовой глаз. – На днях я крепко простудился и теперь должен идти к доктору, но каково? Придется выложить целое состояние, чтобы этот бездельник вырезал мне фурункул на шее. Стал бы он, как я, просиживать с утра до вечера в конторе, получая гроши. В поте лица добываем свой хлеб... – сказал старый, обреченно потрясая головой. – Ну и свинья был этот Адам, – неожиданно добавил он.

– Полноте вам, – попытался умилостивить его молодой глупец. – Работа приятна и доставляет нам радость. Я вот, например, свою работу люблю.

– Простите за любопытство, – вежливо осведомился старый глупец, – а чем вы занимаетесь?

– Я служу на кладбище сторожем, – признался молодой.

Старый глупец понимающе пошевелил бровями.

– Осмелюсь предположить, – продолжил он, почтительно глядя на туфли молодого глупца. – вам не чужды раздумья о смысле жизни и смерти?

– Не знаю, – пожал плечами молодой глупец, – по правде сказать, мне больше нравится бывать в пабах. Там такое веселье! Но, если говорить о деле, скажу вам так: похоронное бюро гораздо выгоднее, чем любая закусочная.

– Но почему? – изумился старый глупец.

– Э-э, видите ли, – начал молодой глупец, – человек не может долго обходиться без пищи. Еда и питье – главные его потребности, поэтому ресторанный бизнес столь доходен. Однако, если некто не захочет идти в ресторан, он может отобедать и дома. Иное дело похороны. Мы живем в цивилизованном мире. Родственники покойного не вправе хоронить его сами, где им вздумается – для этого существуют кладбища и похоронные бюро. Кроме того, стоимость похорон гораздо выше стоимости самого изысканного обеда.

– Невероятно! – воскликнул старый глупец. Лицо его стало воинственно-мечтательным. – Всемирная сеть похоронных бюро быстрого обслуживания! До этого бы не додумался и сам старик Макдональдс!

– Именно так, – с достоинством отметил молодой глупец, – но это еще не все. Собственное кладбище – вот настоящее дело! Но прошу вас: никому ни слова.

Старый глупец с жаром затряс головой.

– Конечно-конечно! Но не думаете ли вы, что за свою пусть и короткую жизнь человек чаще обедает, чем умирает?

– О, это мелочи, – добродушно возразил молодой глупец, поправляя шейный платок. – Я уже все обдумал. Мне осталось лишь найти компаньона, который бы занял денег. Кстати, – сказал он, все более располагаясь к старому глупцу, – когда вы шли навстречу, я подумал, что вы – священник.

– Что?.. – встрепенулся старый глупец и втянул голову в плечи. – По-вашему, я ношу рясу или у меня такой набожный вид? – ни с того ни с сего завелся он.

– Право же, – спохватился молодой глупец, – не знаю, чем вас обидел. Мне просто показалось...

– Вам показалось... – пробрюзжал старый глупец. – Вам показалось! – повторил он еще более раздраженно. – Хорошо, что я не напомнил вам кого-нибудь из постояльцев вашего кладбища!

– Простите, я не хотел вас сердить, – сказал молодой глупец, налагая на сердце руку, – ведь в вашем возрасте...

– Ах, эти священники, – не унимался старый глупец. – Они самые большие плуты! Вот, вы сидите дома, читаете газету, вдруг – звонок в дверь – как черт из пекла, на вас набрасывается страховой агент, поминает все возможные беды и требует денег. В поисках утешения вы бежите в церковь, но и там вам предлагают раскошелиться холодные, циничные лгуны. Райские кущи, хор херувимов – как можно верить в эту средневековую чушь?

– Прошу вас, не богохульствуйте, – терпеливо наставлял молодой глупец старого, – ведь «всякое слово да отзовется на небесах» – вы помните, откуда эти слова?

– Чушь, чушь, все чушь, – продолжил брюзжать старый глупец, шаркая ногами по тротуару, как петух – по навозной куче.

– Кстати, – начал молодой глупец, дабы переменить тему, – вчера, я купил интереснейшую штуку – соковыжималку! Вообразите, вы бросаете в нее пару апельсинов и через секунду получаете стакан изумительного сока!

– Молодой человек, – назидательно произнес старый глупец, – в ваши годы я не мог позволить себе такие покупки. Я слишком мало зарабатывал. Тем не менее, день за днем я откладывал деньги на осуществление своей мечты. Да, у меня была мечта! Я хотел повидать свет. Отправиться на пароходе в Египет, а оттуда, через арабские земли, в Индию и дальше – в Китай, Монголию, Непал и Тибет! Я хотел побывать в Сиамских храмах, слушать рокот волн в Молуккским проливе, взойти на Фудзияму, перебраться по льду через Берингов пролив, пересечь верхом канадские степи и, снова на пароходе, вернуться домой. Газеты восхищались бы моей отвагой, а лучшие издательства наперебой предлагали опубликовать мои путевые заметки. Окруженный почетом и славой, я мог бы писать мемуары, выращивать цветы и ни о чем уже не беспокоиться.

– Как интересно! – взвизгнул молодой глупец. – Мне такое и в голову не приходило! Вам удалось осуществить задуманное?

– Где там, жизнь не пощадила моей мечты. Я так и не выбрался из этого проклятого городишки. – Глаза старого глупца заблестели.

– Что же случилось? – встревожился молодой глупец. – Вы заболели, попали в тюрьму?

– Нет, – ответил старый глупец. – Жизнь свела меня с одной женщиной.

– Она умерла? – деликатно осведомился молодой глупец.

– О, лучше бы она умерла! – промычал старый. – До свадьбы она была тихой, застенчивой девушкой. Во всяком случае, так мне казалось. Но вскоре – о, как правы книги! – жизнь моя превратилась в сущий ад. Жалобам и придиркам не было конца. То и дело я слышал, что в доме нет денег, но сколько бы ни зарабатывал – больше их не становилось. Мне приходилось брать сверхурочные, подрабатывать грузчиком в порту. Соседи говорили, что в мое отсутствие к жене приходят посторонние мужчины, но я, глупец, любил ее. К тому же, мы ждали ребенка. Он родился на второй месяц нашего знакомства, но отличался веселым нравом и весил целых три кило! Доктор сказал, что такое случается у женщин, живущих у моря. Но и это радостное событие моя жена превратила в пытку. Стоило мне взять ломтик торта, как она говорила: «Угощайся, дорогой. Скоро малыш подрастет, и тебе уже не достанется бисквита». В конце концов, она сбежала с капитаном торгового флота.

– А вы были женаты? – доверительно спросил старый глупец у молодого.

– Нет, только помолвлен, – смущенно ответил молодой, и его щеки покрылись румянцем.

– Полагаю, ваш опыт был более удачным? – поинтересовался старый глупец.

– Как вам сказать… – затруднился молодой. – Мы познакомились случайно. Как раз преставился мой кузен. Беспутнейший был, доложу я вам, человек. Только и знал, что делал долги. Так что решил я зайти в церковь, чтоб дух его упокоился, а не донимал родню, как в прежние времена. Там я ее и встретил – она пела в церковном хоре. А еще, она любила смеяться. Я и полюбил-то ее за веселый нрав. Так мы прожили вместе несколько месяцев – я работал на кладбище, а она смеялась и пела в хоре. В конце концов, ее смех стал меня раздражать. Она смеялась по любому поводу. Стоило мне что-нибудь сказать, как она заливалась смехом. Однажды я не выдержал и ударил ее.

– Вы ударили даму? – уточнил старый глупец.

– Да, – смущенно продолжал молодой глупец. – После этого она перестала смеяться и стала чаще петь в хоре.

– А что было дальше? – поинтересовался старый глупец.

– В один прекрасный день, моя невеста сбежала. Говорили, что она уехала в другой город или даже махнула за море – по совести говоря, мне уже все равно. Как бы то ни было, больше я ее не видел. После этого случая, я стал серьезно относиться к религии. В этом что-то есть.

– Да, в этом что-то есть, – согласился старый глупец. Они замолчали.

– Кажется, вы любите шахматы? – неожиданно предположил молодой глупец.

– Да... конечно. А, как вы догадались? – удивился старый и впервые улыбнулся.

– Во-первых, – начал молодой глупец, – в нашем городке многие любят шахматы...

– Вы тысячу раз правы, – восхищенно воскликнул старый глупец, – умоляю вас, продолжайте! Продолжайте!

– А, во-вторых... – молодой глупец, сделал паузу, – у вас из кармана торчит шахматная доска! – выпалил он. Старый глупец невозмутимо прикрыл карман, откуда действительно торчала небольшая шахматная доска и принял безразличный вид.

– К сожалению, – сухо ответил он, – вы, господин сыщик, ошиблись. Это не шахматная доска, а футляр для трубок.

– Так покажите ваши трубки! – азартно взвизгнул молодой глупец.

– Молодой человек, – ледяным тоном произнес старый глупец, – как понимать ваши слова? Уж не хотите ли вы учинить мне обыск?

– Нет, что вы, – пробормотал молодой глупец, – я просто хотел...

– Вы просто хотели уличить меня во лжи! – отрезал старый глупец. – Что ж, это ваше право. Однако, ложь мне отвратительна. Но еще более противны ваши самоуверенность и дерзость. Не важно, что у меня в кармане, трубки или шахматная доска – даже перед лицом окружного судьи я буду настаивать на своем!

– Вы меня не поняли, – оправдывался молодой глупец, – я только хотел посмотреть на трубки...

Эту реплику старый глупец встретил снисходительной усмешкой.

– И вообще, – продолжал молодой глупец, – шашки гораздо интереснее шахмат. В шахматах фигуры имеют разные преимущества, тогда как в шашках они равны. Это требует от игроков большей глубины мысли.

– Шашки – игра для слабоумных, – язвительно вставил старый глупец.

– Это почему же? – вспыхнул молодой. – Мой дедушка, капитан военного фрегата, любил играть в шашки. По-вашему, он слабоумный?!

– Мне нет никакого дела до вашего дедушки, – с удовольствием ответил старый глупец, окончательно успокоившись.

С моря на городок обрушился ветер. У горизонта сверкнула молния, послышались раскаты грома.

– Кажется, мне пора. Доброго здоровья, – поспешно пробормотал молодой глупец. – Приятно было провести время, господин... э-э-э... – затруднился он, поскольку не знал имени собеседника.

– Мне тоже. Прощайте, господин э-э-э... – раздраженно бросил старый.

«Глупец», – ругнулся про себя молодой, поднял воротник и поглубже насадил шляпу. «Глупец», – сердито подумал старый и раскрыл зонтик. Они раскланялись и зашагали прочь. Оба – совершенно правы.

Наставник

2008-03-31T22:08:00.001+03:00

Из Книги Сын-Сай-По «Пинцеты Мудрости»

К Наставнику, бывшему тогда судьей, привели пьяного, пойманного на торговой площади. Он буянил и разбил сосуды с вином. Наставник приказал отсечь ему голову. Никто не понял такой строгости. Секретарь Сы спросил:

– Не объяснит ли Наставник преданным подчиненным, почему он назначил столь суровое наказание за столь небольшой проступок? Не лучше ли наказать преступника палкой?

– Нет, – ответил Наставник, – этого человека надо казнить, ибо он – отцеубийца.

Никто из присутствующих не понял его слов – и вновь попросили разъяснения. Тогда Наставник сказал:

– Мудрец постигает не явление, а его причину. Просветленный судья осуждает не проступок, а источник, породивший его. Вы далеки от мудрости, но я вам объясню.

Этот человек пьян и, будучи пьяным, разбивал сосуды с вином. Разве кто-то может пить разлитое вино?! Он уничтожил то, что сделало его пьяным, таким, каков он есть! А разве не отец и мать, разве не преданные слуги Императора и благословенные служители храмов сделали его таким, каков он есть? Если сегодня он разливал вино, что стоит ему завтра призывать к бунту?! Поэтому я считаю его бунтовщиком, богохульником и отцеубийцей. Если бы он был трезвым, я бы отпустил его.

Воистину мудр и справедлив суд Наставника, – сказал секретарь Сы. И это повторил каждый...

...

Привели разбойника. Секретарь Сы доложил, что злодей напал на ростовщика, а когда тот позвал на помощь и прибежали стражники, разбойник оказал сопротивление и одного из них ранил. Наставник велел страже развязать преступника.

– Иди, ты свободен, – сказал он.

Многие подумали, что Наставник не в своем уме. Сы еще раз напомнил, что это за человек и сколь тяжек его проступок, но Наставник снова приказал, чтобы разбойника отпустили.

– Благочестивый Наставник, – обратился секретарь Сы к судье, – смею напомнить вам указание Повелителя Поднебесной, которое предписывает немедленно казнить тех, кто пойман на месте грабежа. Кроме того, этот человек ранил стражника, то есть хотел убить его – это также отягчает приговор...

– Я отпускаю этого человека, ибо каждый из присутствующих здесь должен благодарить его, – сказал Наставник и, видя замешательство, объяснил:

– Мы, служители закона, судим преступников, убийц и воров, устанавливая им наказание – это наша служба. За нее мы получаем деньги от Императора. Если бы мерзавцев не было на свете, меня и вас отправили бы на прополку риса! А стражник, разве он не знал, когда шел на службу, что его могут поранить или убить? Разве не получил он то, что ожидал?

...

Вынесли скамьи. Наставник сел напротив и сказал: «Смотрите – старуха бросает воробьям рис, как будто у нее доброе сердце, но это не так. Глупые воробьи увлечены поеданием риса, а в это время кошка старухи собирается напасть на утративших бдительность птиц. Щепотью риса старуха накормила кошку! Если ты идешь на службу к Императору, запомни это!» Кто-то спросил: «А в чем тут мудрость?» Наставник вскочил с места и набросился на людей с палкой, крича: «Тупицы! Тупицы!»

Граффити

2008-03-31T22:07:00.001+03:00

Идиотский детектив

По утру в столичном морге
Начинался тарарам:
Тех, кто лег не раздеваясь
Разносили по столам.

Я познакомился с красивой и умной девушкой на остановке. Она оказалась положительной, перспективной, продвинутой и жутко занятой. Несмотря на это, мы договорились встретиться вечером, ровно в шесть. Она сказала, что может задержаться на четверть часа, но не больше и не по своей вине. Я записал в блокнот ее имя, время и место встречи. Подошел автобус. Девушка послала мне воздушный поцелуй и исчезла. Это случилось в полдень. Дел у меня особых не было, я решил скоротать время и зашел в казино. Прежде мне не приходилось играть в азартные игры, но, говорят, новичкам везет. Я знал одну примету: если выигрываешь, надо уходить – купил жетоны и подошел к столу.

Кроме меня и девушки-крупье, в зале никого не было. Правил игры я не знал и спросил, как ее зовут. Девушка ответила, что она замужем, ее имя написано на табличке, а если я хочу чего-то особенного, можно распорядиться насчет девочек. Я объяснил ей, что в шесть у меня свидание, но я сыграю один раз. Она разложила карты, и я выиграл. Получив деньги, я покинул казино и зашел в магазин часов. Продавец, хваткий малый, сразу смекнул, в чем дело.

– Часы, – говорит, – барахлят?

– Да, – отвечаю, – уже черт знает сколько шатаюсь по городу, а стрелки как прилипли.

В общем, с новыми часами время пошло быстрее.

Я пришел на место свидания вовремя, оглянулся, но девушки не увидел. На глаза мне попался подозрительный тип с баллончиком краски в руках. Прохожих становилось все меньше. Я решил оглядываться каждые полчаса. Прошла целая вечность, и мой взгляд сфокусировался на стене. На ней, большими буквами, было написано: «Саша – дурак». Странно, подумал я, ведь меня тоже зовут Саша. Это был какой-то намек. Я не на шутку загрустил, положил букет роз на ступеньку пожарной лестницы и уставился на Луну. Потом завыл. Кто-то выплеснул из окна воду, а кто-то щепотью ногтей благословил ночь.

Девушка все-таки пришла. Долго извинялась, плела небылицы, но я их не слушал, потому что был невероятно счастлив. Что может быть лучше свидания с девушкой? Мы болтали, гуляли по городу до глубокой ночи, сидели в кафе, глазели на море и целовались, целовались! Потом в зарослях барбариса я положил ее ногу себе на плечо, но она сказала, что еще не время.

А когда мы брели по бульвару, рядом затормозила большая, пропахшая сигарами машина. Приоткрылась дверь, девушка юркнула внутрь, машина рванула с места – только ее и видели! Следом подъехала другая, чуть поменьше. Из нее вышел боец с автоматом. От него тоже пахло сигарами, но не так сильно. Я подумал, что это по мою душу, но оказалось, шеф передал мне деньги и велел, чтобы я доехал домой на такси. Молодец также поблагодарил меня от имени руководства за то, что я привел девушку шефа в состояние любви.

Домой я шел пешком. По дороге мне попался тот самый баллончик с краской. Я отошел в сторону, подумал, что бы такое начертить, вспомнил подозрительного парня, написал на стене «Сам дурак» и оставил баллончик в надежном месте.

Выдыхалась ночь. Рабочие в касках соскребали с асфальта обгоревшие останки лимузина. Милицейский размял грустную сигарету. В городском морге сиял свет. Я прокрался в дом, разделся и нырнул в постель. Настал наш черед. Теперь, мы братья по краске. Теперь мы – новая банда.

В Питере

2008-03-31T22:06:00.001+03:00

Давно это было, очень давно. Сидел это я, сидел, долго сидел. В тундре сидел, на табуретке, совсем один. Потом стал туда-сюда ходить, думаю: съезжу-ка в Питер да и женюсь, может. А чего? Мне собраться – только подпоясаться. Или кого-нибудь подпоясать. Так и сделал. В аэропорт пришел, смотрю, самолетов нет – одни такси. Таксисту сказал: вези в Питер. Быстро, за неделю, довез, но денег много просил, все отдать пришлось. Шибко жадный был. Жадным нельзя быть – такой по тайге долго не ходит.

Приехал, смотрю, не понимаю. Мосты развели – не понимаю. Метро, смотрю – не понимаю. Баржа идет, гудит – не понимаю. Ничего не понимаю. И денег нет. Ребят встречал, траву курят, смеются. Мы чай пьем, а они курят. Смешные такие, с хохолком, как у дрозда. Дал им чай – весь скурили! Смешные, глупые такие.

Пушкина, что с Абрам Терцем гулял, – не видел. Петра тоже нигде нет. Бродского искал, сказали, в Америку съехал, там и помер. Один Романов, однако, дольше всех простоял. А в столовую сходил, по Нева реке сходил, как пароход, туда-сюда, ничего не понял. В Эрмитаж без носков не пустили. Иди, говорят, ботинки покупай. На поезде с углем ехал обратно, сердитый.

Вернулся домой, взад. Дом у меня окнами в поле.

Нет, однах-хо, думаю, подучиться надо. А то совсем глупый, совсем плохой. В университет поступать ходил. Поступил. После учился, три года ходил, за один год два сдал. Красный диплом получил, черного цвета. Умный стал, как телевизор. Теперь, думаю, можно в Питер ехать.

Опять кой-кого подпоясал. Денег шибко много стало: самолет можно строить. А зачем? Билет покупай – и ехай. На самолете шибко хорошо лететь. Таксисту – другому – говорю: вези в гостиницу, самую высокую! Покупать всю не стал: взял маленько комнат – и хватит. Приехал, смотрю – девки шибко хорошие, только худые очень. Весь день на Невском сидел – выбирал что получше. Так и не выбрал – все хорошие, славные шибко, только худые. Ну, думаю, завтра приду, сяду и какую первой увижу – сразу женой сделаю! Не вышло, однако: мешок с деньгами в метро украли, цыгане, наверно. Один билет на поезд остался – в кальсон зашил: херцем беду чуял. Опять вернулся ни с чем. Эх, думаю, совсем один жить буду. А не могу, сердце болит, в Питер хочет. Девки там шибко хорошие, только худые очень.

История семейства Макпохеров

2008-03-31T22:04:00.001+03:00

Первое упоминание о Макпохерах содержит Большая Наскальная Фреска в Фуллеровской пещере, что на юго-востоке штата Нью-Джерси, где указано, что некий Макпохер, выходец то ли из Ирландии, то ли еще откуда, будучи мертвецки пьян, из озорства был засунут в бочку с хересом собутыльниками. Ее принял на борт, также из озорства, шкипер торгового судна отбывающего в Новый Свет. Всю дорогу Макпохер спал и хлебал вино, а когда прибыл на место, был продан индейцам в бочке, за три унции обогащенного урана.

Все попытки местного населения научить его чему-либо, кроме выпивки, потерпели крах. Первые недели в Америке показались Макпохеру сущим адом – пешком он обошел все Восточное побережье в поисках сколько-нибудь приличного трактира. Далее, как следует из рисунков, Макпохер отказался от одежды, перестал бриться и стричь ногти. Кривые дороги странствий привели его в индейское племя имени 22-го извержения вулкана Сам-Пойдешь, где он осел и женился. Индейцы называли его Алкоцоцель, что означало «горящая глотка». Впоследствии, он перестал чем-либо отличаться от краснокожего, научился метать топоры и прославился тем, что в январе 1799 года собрал небывалый урожай скальпов. Состарившись, он вышел на пенсию, получил от руководства племени памятную татуировку и в последние годы своей жизни развлекался, перекрикивая шум Ниагарского водопада.

Следует подчеркнуть, что вышеописанный Макпохер не имеет ни чего общего с семейством Макпохеров, чья история излагается ниже, и упомянут исключительно в энциклопедических целях.

Во избежание фамильной путаницы, не следует забывать и о неком Мацпоцере, часовщике из Бремена, жившим в те времена на просторах Старого Света. Часовщик этот, человек педантичный и даже сухой, питал, наряду с тем, слабость к разного рода розыгрышам и шуткам и пожелание бургомистра о часах «с боем» истолковал на свой лад. Когда заказ был исполнен, весь город собрался поглазеть на новые городские часы. Поначалу все шло хорошо, с колокольни отзвонили полдень, но потом из башенки под часами вышел бравый полк механических солдат и, рассчитавшись на первый-второй, устроил на улицах города настоящее сражение, при участии педальных коней и пружинных пушек, после чего город, заново отстроившись и обзаведясь жителями, изгнал часовщика из своих стен.

Последний раз его видели на постоялом дворе близ Антверпена, показывающим незамысловатые фокусы толпе. Необходимо отметить, что господин Мацпоцер не имел ничего общего и никогда не встречался с господином Ван Похеном, проживавшим там же и имевшим профессию карточного шулера. Данное уточнение совершенно необходимо, поскольку попытки бросить тень на репутацию господина Мацпоцера имели место в прошлом и, как ни прискорбно признать, продолжаются до сих пор.

Итак, вышеуказанный Ван Похен был жуликом и торговал фальшивыми географическими картами. Подыскав богатого простака, он доверительно сообщал – не забывайте, то было время великих географических открытий! – что у него на примете есть чудесный тропический остров, где мужское население вооружено исключительно кокосовыми орехами, а у женщин такие крутые бедра, что с них не падает кружка эля! Далее он объяснял, что парой холостых выстрелов остров можно завоевать, назвать своим именем и, за соответствующую плату, стать его губернатором – такое предложение могло раздразнить тщеславие любого толстосума.

Полученные обманом деньги жулик имел обыкновение проматывать игрой в коклюш (правила ее ныне утеряны), но благодаря стараниям виконта де Блуда, заплутавшего в Антарктиде вместо тропических морей, Ван Похена схватили за руку, приковали за ногу, голову предали суду, а повесить хотели совсем за другое место, но неизвестно почему помиловали и сослали на галеры. Не исключено, что за него похлопотал сам виконт де Блуд, так как именно благодаря Ван Похену он прославился и разбогател, издав сорокатомное описание жизни пингвинов и развлекательную книгу с картинками под названием «Отморозки».

Эта история упомянута еще и потому, что она, как две капли воды, похожа на историю праотца семейства Макпохеров – Джона Макпохера-старшего-старшего, с той лишь разницей, что на галеры его сослали не за мошенничество, а за ограбление Королевского Семенного Банка. Но это уже отдельная история.

Так вот, однажды, усыпив бдительность охраны, Макпохер с дружками повернули к берегам Нового Света. Они гребли, не переставая, сорок дней и ночей. Многие их них погибли от мозолей, хандры и чесотки. Выжившие, в их числе Макпохер-старший-старший, выбрались на берег и основали поселение. Меж ними был некто Гудсон – его именем впоследствии был назван залив. Используя накопленный в тюрьме опыт, колония стала основным держателем карательных акций местных предприятий, и вскоре Макпохер стал состоятельным и авторитетным джентльменом. К его мнению прислушивались даже в метрополии. Тогда же родился Джон Макпохер-старший – веселый конопатый мальчуган.

С детства ему нравились три вещи: слоняться без дела, ковыряться в носу и подглядывать за девочками. Будучи подростком, как пишут семейные хроники, он неоднократно сбегал из дома в пампасы, прихватив с собой все семейные сбережения. Когда старший-старший Макпохер почил в бозе, его сын стал владельцем огромного состояния, выраженного в долларах, ушных раковинах и могильных плитах. Желая идти в ногу со временем и приумножить капитал, Джон отложил в сторону револьвер и бейсбольную биту и занялся биржевой игрой. Знаний в этом деле он особых не имел, но за дело взялся споро: неделю играл на повышение, неделю – на понижение. Папины деньги кончились не сразу, биржу трясло. Часть маклеров попросту удавилась, другие же получили расстройства внутренних органов и души. Но вскоре господа опомнились и разорили Джона. Но духом он не пал, купил машинку для отливания пуль и отправился на Дикий Запад. Он был молод, красив и умен.

Когда началась война Севера с Югом, дедушка добровольно вступил в отряд самообороны одной из сторон. В первый же день службы его застали с горящим факелом в пороховом погребе, в состоянии глубокого сна, после чего командир приказал ему скрываться в горах вплоть до особого распоряжения. Когда война закончилась, Джон спустился с гор, устроился стрелочником на железную дорогу и сразу же спас от крушения пассажирский поезд, не выйдя вовремя на работу. Остаток дней дедушка провел в скромном достатке, окруженный внебрачными детьми, кредиторами и налоговыми инспекторами.

Джон-средний родился в период Великой Депрессии и с детства привык ценить каждый доллар. В те трудные для семьи времена ему приходилось вставать чуть свет, чтобы собрать из соседских почтовых ящиков газеты и продать их на бойком месте. Скопив немного денег, Джон поехал в Европу и поступил в университет. Он решил посвятить себя изучению брачного обряда мучного червя в периоды засухи, но карьере ученого помешала Вторая Мировая война.

Не желая оставаться в стороне, Джон по неосторожности завербовался на вражеский корабль и по халатности его потопил, за что был поощрен союзным командованием и освобожден от уплаты таможенных пошлин. Образование он продолжил дома. Забросив червяков, Джон увлекся психоанализом, снял апартаменты, стал частнопрактикующим и никому не известным.

Деньги к нему не шли и, чтобы рассчитаться за аренду, он женился на хозяйке дома. Брак оказался удачным, но интимные отношения по началу не сложились. Дело в том, что супруга Джона провела молодость в машинах богатых мужчин и не могла достичь экстаза в постели. Дабы спасти положение, Джон-средний основательно проштудировал Фрейда, купил старый разбитый «Шевроле», втиснул в него двуспальную кровать и, затушевав окна краской, установил машину во дворе. С тех пор они жили душа в душу.

Изменив имена, Джон-старший описал этот случай в журнале американской психоаналитики, после чего его практика резко расширилась, а написанная им книга «Как воспользоваться чужим оргазмом» принесла мировую известность.

Но по-настоящему он преуспел, занявшись ретродуктивной антропологией. Сравнивая повадки людей и крыс и отчаявшись найти разницу, Макпохер задумался над ролью хвоста у грызунов и его аналогом у человека. Решение оказалось неожиданным: у животных хвост являлся естественным заземлением, избавляя их от шокинга, стрессинга и ансатисфэктинга, в то время, как у человека эту роль выполняли ноги. Однако, обувь не позволяла разрушительным эмоциям уходить в землю, и они, достигнув подошвы, возвращались назад и били в голову.

Казалось, был сделан сугубо теоретический вывод. Но наследственная предприимчивость не позволила Джону остановиться. Он разработал приспособление, собирающее отрицательные заряды с тела. Его первая модель выглядела весьма громоздко и напоминала акваланг. Но вскоре Джону повезло: случайно, в пабе, он встретил талантливого радиоинженера Тома Пакса.

В результате их знакомства был создан портативный аппарат, способный поглотить до ста мегаскандалов, нейтрализовать шестьдесят килокриков и переработать дюжину ансатисфэктингов. Кроме того, они разработали модель обуви со встроенным заземлением и аппарат для снятия напряжения в общественных местах. Была основана культовая компания «Босота траст», и Джон-средний сказочно разбогател.

Через десяток лет он вошел в сотню богатейших людей Америки, а еще через десять лет – всего мира. Пришло время, и на свет появился Джон Макпохер-младший, с детства слывший любознательным, пытливым малышом. Его интересовали тоталитарные режимы, обычаи первобытных племен, искусство вечной молодости, повадки древесных жаб, но остановился он, как и отец, на изобретательстве. Именно Джон-младший, и никто другой, крутя ручку старого патефона, придумал рэп. Именно он изобрел глотательную машинку. Именно он предложил пересаживать грецкие орехи в голову. И это лишь малая часть сделанного молодым Макпохером!

Думаете, это все? Черта с два! Год назад, после долгих прений, парижская палата мер и весов, приняла новую единицу – один Макпохер (1 Мкпх) – для измерения предприимчивости, настырности и здорового авантюризма. Ура!

Карло

2008-03-31T22:01:00.001+03:00

В полумраке подвала, его взгляд остановился на ноже. Когда-то он резал им мясо. Как давно он не ел мяса... Нищета и старость. Разве есть на свете большее унижение? Страшная мысль – убить Джузеппе, а потом самому свести счеты с жизнью. Много дней в доме нет ни крошки. Шарманка поломана, а старые актерские шутки никому не нужны. Будь он проклят, этот город.

У друга дела получше – столярная мастерская приносит какой-никакой доход. Но, как долго это продлится? Джузеппе стареет, а в городе полно молодых мастеров. Как бы то ни было, он никогда не забывает о своем Карло. С юных лет они делили трапезу. И не только трапезу.

Старик опасливо берет с каминной полки нож. В его руке он сидит нелепо, как царский жезл – в ладонях шута. Карло покрепче сжимает рукоятку, достает из поленницы брусок и снимает несколько стружек. Сухое дерево застывает в виде легкомысленных завитков. Хм, похоже на челку.

Карло пристально смотрит на полено. Спиленный наискось сучок напоминает застывший в немом крике на безглазом лице рот. Поспешно, Карло очерчивает глаза. Боже! Какое страдание! Может, в этом полене заточена чья-то душа?

Карло боязливо ставит деревяшку на стол, проходится по комнате и снова берется за дело. Чуть ниже глаз, он провинчивает в полене дыру и вставляет в нее валявшуюся на полу ветку. Тонкий длинный нос придает деревянному лицу иное выражение. Теперь оно выглядит не страдальческим, а удивленным и глупым. Карло слегка подрезает кончик длинного носа. Следующие полчаса он увлеченно орудует ножом. Готово.

Карло роется в корзине, надевает на голову деревянного человечка колпак – старый полосатый чулок – и прикрывает глаза. Греза уносит его к теплому морю, изумрудным лугам, во времена молодости. Тогда, не заботясь ни о чем, бродил он с друзьями по свету, пел песни и веселил народ. Пролетели годы и вот – подвал, нужда, да сделанная из полена кукла. Скрипнула дверь.

– Карло! – Карло вздрогнул. Джузеппе тряс его за плечи. – Что случилось, старина? На тебе лица нет! Хо-хо! Что я вижу! Ты смастерил куклу! Неплохая задумка! Куклы сейчас в моде, их хорошо покупают. Хе-хе, нос! Ну и нос!

– Джузеппе...

– Что с тобой, Карло? Ты болен?

– Нет, Джузеппе, я не болен. Я ждал тебя здесь, в подвале и, кажется, задремал. Как хорошо, что ты пришел, Джузеппе. Я скучал без тебя, – сказал Карло и обнял старого друга.

Мальчик и смерть

2008-03-31T22:00:00.001+03:00

Жил-был на свете мальчик. Рос он веселым карапузом, до тех пор, пока гуляя с папой на окраине города не увидел он вереницу печальных людей.

– Папа, а чего они такие... кислые, а? – поинтересовался он.

Папа пожевал усы и нехотя ответил:

– Похороны, сынок. Человека хоронят. – С большей радостью он бы объяснил сыну, откуда берутся дети.

– А что это значит?

– А то и значит, сынок, – сказал папа с досадой, – что живет человек, живет-живет, а потом умирает, кладут его в деревянный ящик и несут по улице.

– А что значит – умирает? – заинтересовался сынуля.

– Эх, сынок, зачем тебе знать? – вздохнул отец, которому давно перевалило за сорок. То был поздний ребенок.

– Папа, папа, ну, просто, интересно, – не унимался сынок.

– Понимаешь... – туго пояснил папа, – умер, значит, не живой. Значит, не смотрит, не дышит. И не стоит.

– Пап, скажи, а почему нужно жить если все равно потом умрешь?

– А потому, сынок, – бодро отозвался папа, – что жить интересно.

– А что интересного в этой жизни? – поинтересовался мальчик.

– О-о, – папа сладко зажмурился. – Много чего. Пиво... – после слова «пиво» он сделал паузу, и его лицо озарила интегральная улыбка страхового агента, Джаконды и Чеширского кота. – Пиво, – нежно повторил он, – футбол, рыбалка, женщины...

– А кто это, женщины? – живо заинтересовался сынок.

– Женщины, ах... – сладко вздохнул папа, – это такие прекрасные существа...

– Как наша мама? – угадал сынок.

– Да... вроде того, – согласился папа.

– И как бабушка Даздраперва, мамина мама? – пытал догада-сынок. Этот пассаж папа решил спустить на тормозах. Бабушку действительно звали Даздраперва. Это имя, акроним пролетарского приветствия «ДА ЗДРАвствует ПЕРВое мАя» не раз спасало ее родителей – работников овощной базы – от репрессий. Но, говорят моряки, как назовешь корабль, так он и поплывет. Услышав бабушкино козырное имя, папа снисходительно цыкнул зубами и сказал:

– Бабушки – это старые женщины. К ним надо относиться с терпением.

– А что делать, если бабушка пытается тебя воспитывать? – спросил сынок. «Умен не по годам», – с тревогой и гордостью отметил папа и задумался, стоит ли рассказывать сыну правду. А правда была такова.

С раннего детства бабушка воспитывала всех и вся, включая родителей, милиционеров и учителей. Не минула участь сия и дедушку, ее будущего мужа – они жили по соседству, в одном дворе. Вскоре после свадьбы, дедушка пошел работать на химзавод в ночную смену. Работал он часто, по долгу терялся в цехах, а в один прекрасный день, исчез совсем. Его искали до тех пор, пока во время ремонта, на дне чана с кислотой, не обнаружили дедушкины золотые коронки – подарок тестя. Их бабушка протерла, завернула в тряпочку, хранила, как память и иногда показывала соседям.

Но кончина дедушки не сломила бабушку, ее молодой дух. Свою немалую энергию и опыт, полученный при воспитании дедушки она вложила в единственную дочь, папину жену. Папа очень любил маму, поэтому, на первых порах, ему приходилось нелегко, ой как нелегко. Но он оказался крепче дедушки – в чан с кислотой прыгать не стал, занимался боксом, ходил на лыжах и выпивал крайне редко. А после того, как молодая семья получила квартиру и съехала с бабушкиных апартаментов, бабушка осталась в покоях одна и принялась воспитывать пасущихся во дворе голубей…

Когда люди с венками скрылись из виду, сынок потянул папу за рукав и сказал:

– Пап, скажи, а ты не умрешь?

Папа покраснел и не нашелся чего ответить.

– Пап, скажи, ведь не умрешь? Не умрешь? Да? – капризничал сынок.

– Ну... не знаю, – неуверенно отозвался папа. – Пока вроде жив... а потом... видно будет.

– Папа, не умирай... – Сынок почувствовал, что отец лукавит и заплакал. Потом он нахмурился, утер нос и сказал: – Пап, а давай вместо тебя умру я?

– Ну, что ты, сынок... не надо, – папа тоже захлюпал носом. – Не надо... У тебя тоже будут дети... Всему свое время. Пока у нас все хорошо.

Не удовлетворившись ответом, сынок насупился, а потом, серьезно и строго, спросил:

– Папа, скажи пожалуйста, а сколько живут люди?

– Долго. Нынче долго живут, сынок, – задумчиво ответил папа и погладил сына по голове.

– Значит, у нас еще есть время?

– Конечно, конечно... есть время, – покорно согласился папа и вздохнул.

– Тогда, давай, я буду жить для тебя? – задорно предложил сынуля, и, не дожидаясь ответа, продолжил, – А ты будешь жить для меня? И для мамы? Мы будем жить все вместе и радоваться! Мы будем самыми веселыми людьми!

– Давай, сынок... давай, – на папу нахлынули счастливые слезы. Чтобы скрыть их, он снял очки, намеренно натер глаза и почувствовал при этом невероятное облегчение. И даже бабушка Даздраперва показалась ему в этот миг милой, чудаковатой старушкой. «Вот, ради этого… и стоит…», – подумал он взял сына за руку и они поспешили к обеду.

Сказка о яицах

2008-03-31T21:59:00.001+03:00

Однажды, бродячий уссурийский философ Чуч Хэ присел у подножия скалы, чтобы разделить с самим собой трапезу, разложил на холсте скромный завтрак и огорчился, увидев, что приготовленные яйца испачканы пометом. «Почему куры не моют задницу, перед тем, как несут яйца?» – задумался философ, превратился в гигантского суслика – тарбагана, отправился на ближайший скотный двор, встретил там петуха и учтиво вступил с ним в беседу.

– Скажи мне, о, великий Тук-Тук-Кто-Там, – обратился он к петуху, – почему твои наложницы не моют зад, перед тем, как снести яйца?

– Потому, что эти яйца отбирают люди и едят, – ответил ему петух. – Так мы мстим людям.

– Но они моют яйца в ручье и все равно едят, – заметил Чуч Хэ.

– Мои наложницы болеют сальмонеллезом, – сказал петух, – чтобы людей замучил понос.

– Но они чистят скорлупу и все равно едят, – упрямился философ.

– Мои наложницы много кудахчут и от этого в желтке собирается много жира, – ответил петух Тук-Тук-Кто-Там, – он разрушает трубочки, которые несут кровь в мозги людей, и они умирают от слабоумия. Так мы мстим людям.

– Но они все равно едят яйца! – воскликнул философ.

Тут мимо петуха прошла одна из его крутобедрых наложниц, глаза его умаслились, а хохолок налился кровью.

– Куры несут яйца потому, что мы занимаемся любовью, о, великий притворщик, – сказал петух философу, удаляясь. – Подумай об этом и прекрати скорей слоняться без дела и задавать глупые вопросы.

Эта беседа так повлияла на Чуч Хэ, что он тотчас отправился в деревню, женился на девушке и за десять лет стал самым богатым крестьянином в своем улусе. Он никогда не ел куриного мяса и яиц, и запрещал делать это своим детям. А их, за эти годы, у него родилось немало.

Сказка о геникандрах

2008-03-31T21:58:00.001+03:00

"Найди свою половинку!.."

Предложение на сайте знакомств

Жил-был на свете слепой певец Гомер и смеялся-то он гомерическим смехом, а когда спал или ел, слагал долгие, как полярная чесотка, песни. Однажды взял он в руки кифару-трехрядку, ударил пятками в бубен и запел о том, что-де жило на свете племя Геникандров и были они, по сути, мужчиной и женщиной, напрочь сросшимися в области пупка и о том, как сложно им было ходить по нужде, а уж без нужды и подавно.

А потому, пел он кривляясь, достали они своим хныканьем и ка(р)каньем громо- и семявержца Зевса. Сошел он с небес в образе простого серийного маньяка и порубил этих самых геникандров напополам каждого. Кому сучок достался, а кому и стручок. После, Зевс половинки эти перемешал, увлекши их игрой в регби. А когда пошли они в душ сполоснуться, то стали друг друга стесняться и поняли, что раздевалки-то нужно две. Остались пара-тройка тех, кто нашим и вашим, ну да не о том сказ.

С тех, пор бродят по свету разрубленные половинки, друг друга ищут, друг к другу прилаживаются, но не всем везет. Да и Зевс-то наспех с плеча рубил, не всех разделил поровну. Бывает, ищет одна треть две трети или того хуже, четыре пятых – все остальное. А бывает, одна голова на ушах скачет, ей все тулово, с руками и ногами подавай, да чтоб красивым было. А тулову-то важно, какая на нем голова засядет. Чтоб кудрявой была, в университет ходила, о животе и о других наростах пеклась. А бывает так: человек цельный, сам себя ищет, и не находит, и тоже, почем зря. Так-то старый Гомер пел, пока смехом не закатился.

А я вам скажу так: язык до Киева доведет, а общий язык – до ручки, то есть, до венца. И «Трудностей перевода» избегайте. Негоже старому козлу за молодой бегать. По Сеньке шапка, а по плетню и горшки. Так-то.

Сетевые сказки

2008-03-31T21:56:00.001+03:00

...Жила-была на свете девушка и любила-то она поэкспериментировать с психотропными таблетками, оставшимися от покойной баЙбушки, псевдо-маниакального шизо-эпилептоида. От одной комбинации так ее заколбасило – что твое экстази! – а когда она пришла в себя, то была уже лягушкой. Из отдела бижутерии ее уволили, в будни сидела она дома, а по выходным бармила на кассе: торчала на приступочке и держала палочку, на которую накалывали билетики посетители здешнего BDSM-клуба. Спасти ее мог только юноша-принц, который в конце концов туда-то и припожаловал. Но когда принц узнал, куда он должен поцеловать девушку-лягушку, метнулся он на проезжую часть да и сгинул в потоке БелАЗов. А все потому, что с детства боялся проходных дворов и входов в метро. А девушка та накопила денег и вернула прежнее обличие посредством массажа, глубокого пилинга и пластических операций. Да стала еще краше прежнего! Ура!

***

...Жил-был на свете парень, и захотел он покорить женщин, но не по одной, а всех сразу. Ничего особенного в нем не было и решил он тогда накачать пресс. Всю зиму парень водил пресс в тренажерный зал, кормил его белковыми препаратами, делал ему уколы и прививки, а ближе к весне сфотографировал и вывесил в Интернете. Да не очень-то молодые-красивые на его прелести кинулись. Пошла масть, да не та. И стал он развлечением для богатых старушек и веселых мужчин.

***

...Жили-были на свете парень и девушка и решили они познакомиться. Залезли в Интернет, а поговорить-то и не о чем. Стали они тогда друг другу подмигивать. То одним глазом, то другим, то двумя сразу, а то и по очереди. Мигали они, мигали, пока не вырубился в поселке свет. Тогда пошел парень в сарай, играть на гармошке, а девушка села у окна и принялась щелкать семечки. А встретились они на свадьбе ветеринара – их общего друга...

***

…Жил-был на свете человек, собирался он все время что-нибудь сделать и говорил при этом: «Э-э-э...» Это означало, что ему нужно подумать, прикинуть, собраться с силами, решить и т. п. В общем, был он бездельником и непутехой, хотя и казался занятым. Однажды пришла к тому человеку смерть, покосить его во всеобщую пажить. А он и ей: «э-э-э...» – затянул. Поняла стройная, что возиться тут долго, любви на копейку, а уговоров – на три рубля, махнула костлявой и убралась восвояси. А человек тот выписался из больницы и пошел по свету людям рассказывать, как избавится от смерти посредством «э-э-э...» С тех пор многие перед смертью «э-э-э...» говорят, тянут, да на все лады, но не сильно-то оно им помогает, потому как раскусила смертушка – как ни как, 32 зуба – эту хитрость и уж больше на нее не попадается. Разнообразия ей не занимать, а обмануть только раз можно. А человек тот до сих пор по свету ходит, надоело ему жить, смерть ищет, а не она его. Да все без толку. И про «э-э...» уже не говорит, и тоже напрасно. Такая лентяю от судьбы кар(м)а вышла. Вот вам и сказка, ребята, а кто слушал, ягодку съесть может, да чтоб не кислой была. Вот.

Одинокая Маша

2008-03-31T21:55:00.001+03:00

Dedicated to S.N.

В одном индустриальном королевстве жила-была одинокая Маша. Каждый день вставала она чуть свет, наспех завтракала и, с автобуса на трамвай, с трамвая – на метро, добиралась в Большой Замок на работу. Она приходила раньше всех, раскладывала бумаги, включала компьютер, бралась за телефон... Так пролетал день. Вечером, Маша вставала из-за стола, набивала незаконченными делами сумку и возвращалась домой, в маленькую квартирку на окраине города, где ее ждали верные друзья – пес Лорд и кот Алекс. Она гуляла с Лордом, наливала коту молоко и снова садилась за работу. Конечно, с большей радостью она бы поехала на бал или посидела в кафе, но в Большом Замке день и ночь кипела работа, а тех, кто не поспевал, выставляли за двери. Поэтому-то и приходилось ей засиживаться допоздна, чтобы подготовить на завтра скучные, но такие важные графики и отчеты.

Очаровательная молодая девушка, Маша никогда не оставалась без внимания мужчин. Стражники на входе, благородные рыцари и корпоративные вассалы, скромные счетоводы и богатые погонщики акций восхищались ее красотой. Но честолюбивая Маша деликатно отклоняла все предложения, поскольку карьера в то время была для нее превыше всего. Нет, она вовсе не собиралась превращаться в одинокую, скучную бизнес-леди. Маша хотела как можно быстрее подняться на верхние этажи Замка, в управление высшего звена, туда, где «мало работают, но много получают», – так шутила она сама. «Тогда, – думала Маша, – у меня найдется достаточно времени, чтобы устраивать свою личную жизнь. Ведь главное – это совсем не работа, а большая, дружная семья».

Как-то раз, Машин начальник пригласил ее в кабинет и сообщил, что Главный Феодал остался чрезвычайно доволен последним отчетом и велел отметить прилежную сотрудницу. Через неделю, на общем собрании компании, сам Главный зачитал благодарственное письмо и, под всеобщие аплодисменты, вручил Маше чек, оплачивающий ужин на двоих в самом дорогом ресторане – мало кто в Замке удостаивался такой чести. Сияющая от счастья Маша поблагодарила Главного и коллег, пообещала работать еще лучше и, конечно же, умолчала о том, что идти в ресторан ей не с кем.

Как бы то ни было, вернувшись домой, Маша решила устроить небольшой праздник. Она зажгла свечи, достала бутылку вина и включила любимую музыку. В это время раздался телефонный звонок. То была давняя Машина подруга. Рассказав все свои новости и последние сплетни, она спросила без обиняков:

– Ты вышла замуж?

– Нет, – ответила Маша.

– Тогда, у меня есть для тебя потрясающая новость, – радостно сообщила подруга. – К берегам нашего королевства плывет волшебный корабль. Это случается всего один раз в год. Все одинокие женщины нашего города знают об этом! Все, кроме тебя!

– Что же он везет? – поинтересовалась Маша.

– Ну, не жемчуга, – хихикнула подруга. – Он везет одиноких мужчин.

– Хм, похоже на сводничество, – заметила Маша. – Так в чем же тут волшебство?

– А в том, – пояснила подруга, – что женщины встречают этот корабль уже не первый год. Но для каждой из них, на борту находится пара – ее единственный и неповторимый мужчина. Когда корабль отплывает, на берегу не остается одиноких. Это ли не волшебство?

– И в самом деле, чудеса! – поразилась Маша. – А ты пойдешь на берег?

– Я? – рассмеялась подруга, – Что ты! Меня муж не отпустит. Он у меня султан. Мы познакомились с ним как раз на том берегу.

– Вот это да! А я и не знала, – удивилась Маша. – Счастья вам, – сказала она, попрощалась с подругой, выпила бокал вина, посидела час-другой с бумагами и легла спать.

Прошло несколько дней. В один из выходных, Маша прогуливалась с собакой. «Да, – припомнила она, – кажется, подруга говорила про какой-то корабль» – и пошла на берег. Действительно, в тот день, в условленном месте, стояло множество нарядных женщин. Они бодро переговаривались между собой и с нетерпением глядели в сторону моря. «Все это похоже на нелепый розыгрыш», – подумала Маша, но решила посмотреть, что будет дальше. А дальше было вот что.

В полдень к берегу причалил огромный океанский лайнер, ослепительно-белый, с высокой трубой. На его палубах стояли одетые в шикарную морскую форму мужчины. Они приветливо махали женщинам на берегу, посылали воздушные поцелуи и бросали цветы. Спустили трап, мужчины сошли на берег. Не прошло и пяти минут, как вместо нестройной толпы на берегу стояли счастливые, влюбленные пары. Стюарды разносили шампанское, тут и там разгорался смех. Заиграла музыка, пары закружились в танце. Раздался гудок – сигнал к отплытию – пары, одна за другой, поднялись по трапу, берег опустел и Маша осталась одна. Она припомнила слова подруги о том, что после отплытия на берегу не остается одиноких людей. «Наверное, меня слишком поздно предупредили», – подумала она и пошла прочь.

Пролетел в делах год. Маша сомневалась, стоит ли ей снова идти на берег. В конце концов, она решилась пойти и встать на самое видное место. Лорд сопровождал ее, как и в прошлый раз, но был беспокоен. Прибыл корабль и все повторилось – влюбленные пары, музыка, поцелуи, отплытие, но... К Маше никто не подошел. «Довольно. Эта шутка не для меня», – решила она.

Прошел еще один год. Старательная Маша изрядно продвинулась по службе, став вице-феодалом по вопросам оперативного планирования. Не полагаясь на удачу, она решила организовать рыцарский турнир в свою честь и разослала глашатаев во все уголки королевства. Его победитель получал ее руку и сердце. «Разве не глупо ждать какой-то корабль? – размышляла она, – ведь я – преуспевающая, деловая женщина и привыкла брать инициативу на себя».

Тем не менее, в тот особый день, Маша снова отправилась на берег. «Почему бы не использовать еще один шанс? – рассудила она. – Турнир еще не скоро, погода прекрасная, посмотрим, что произойдет на этот раз». Как всегда, в условленный час, к берегу причалил корабль. Как всегда, сотни одиноких женщин и мужчин повстречали друг друга и счастливые пары танцевали на берегу.

Маша безучастно стояла в стороне, но Лорд, верный Лорд вдруг вырвал из ее рук поводок и бросился на корабль по трапу. Маша побежала за ним вслед. Она поднималась с палубы на палубу по крутым лестницам, пока не оказалась на капитанском мостике. Там она увидела Капитана. Возле него, виляя хвостом, стоял Лорд.

– Входите, – обратился Капитан к Маше, – будьте моей гостьей.

– Спасибо, мне некогда, – рассерженно ответила Маша. – Я просто искала свою собаку. Лорд, ко мне! – позвала она, но тот и не думал подчиняться, более того – улегся рядом с Капитаном, будто они с ним были старые друзья.

– Много лет плавал я по морям...– промолвил Капитан. – Я построил этот корабль и отправился на поиски любимой, а вместо матросов пригласил таких же, как и я, одиноких мужчин. Первую команду я набрал без труда, но добровольцев оказалось куда больше. Я сделал множество рейсов, многих избавил от одиночества, но мне самому не слишком везло. Я оставался на своем посту, присматривал за кораблем, в то время как другие сходили на берег. Но теперь я знаю, это плавание – последнее.

– Последнее? – удивленно переспросила Маша, уже не так сердито.

– Именно, последнее, – подтвердил Капитан и загадочно добавил, – но самое продолжительное.

– Продолжительное? – промолвила Маша, окончательно сбитая с толку. – Что все это значит?

– Это значит, что сегодня я встретил свою судьбу, – улыбнулся Капитан, глядя ей в глаза. – Ты и я долго искали друг друга, но теперь мы вместе. Корабль отплывает, мы отправляемся в путешествие. Путешествие длинною в жизнь. Согласна ли ты, дорогая?

Все было так неожиданно и странно, что у Маши закружилась голова и, если бы не верная рука Капитана, удержавшая ее, она наверняка свалилась бы с ног. Маша страшно разволновалась и никак не могла совладать с мыслями. Не помог и стакан воды. Рассудительность, трезвый ум которыми она гордилась, оставили ее, и лишь сердце подсказало нужные слова.

– Я принимаю ваше предложение, Капитан, – решительно сказал Маша, – но дома остался мой кот. Без кота я никуда не поеду!

– Не беспокойся, – уверил ее Капитан. – Я пошлю за ним вертолет.

– Скажи, как люди находят друг друга?

– Я и сам не понимал, – признался Капитан. – Но сегодня я расскажу тебе об этом.

Огненный Ерик

2008-03-31T21:54:00.001+03:00

Сказки, сказки. Сказки... Был я когда-то малышом, сидел дома, читал книжки и смотрел в окно. В книжках жили веселые поросята и гномы, по небу летали драконы, злые волшебники докучали героям, но в конце сказок все веселились, играли свадьбу, находили сокровища, и добро побеждало зло. А за окном шла другая жизнь. Над городом то и дело проносились военные самолеты, толпы пролетариата брели на работу, меж ними шастали нищие и тайные агенты, а когда наступал вечер, на улицах появлялись банды подростков, избивавшие и грабившие прохожих. Я видел измученных, уставших от жизни людей. Они пили, трахали своих и чужих жен, истязали детей, с проклятиями поднимались с постели и боялись смерти лишь потому, что их грядущий ад был страшнее настоящего. Но правда не сразу открылась мне. Поначалу я решил примирить два этих мира – реальный и выдуманный. Зачем? До сих пор у меня нет ответа.

Когда я подрос, родители отдали меня в школу. Мои опасения подтвердились: я оказался среди тех, кого видел в окно. Я преуспевал в учебе, но избегал компании одноклассников, чем снискал их презрение и вражду. Вокруг меня сжималось немое кольцо ненависти и, однажды, оно прорвалось – извне. Недруги набросились на меня, когда я выходил из школы. До сих пор помню их искаженные злобой лица. Они колотили меня кулаками, кусали и царапали, пытаясь нанести хоть какой-то вред. Побитый, я приплелся домой, родители бросились в школу, задымил скандал. Отлеживаясь с синяками, я страдал не от боли, а от разочарования и обиды: почему никто не пришел мне на помощь? Разве такое случалось в сказках?

Я не собирался сдаваться и отправился на розыски сказочной страны, той самой, где торжествует справедливость. Я бродил по двору, заглядывал в подвалы, обходил помойки и пустыри – разыскивая меня, родители сбивались с ног. Меня ставили в угол, угрожали ремнем, лишали мороженого, но я терпеливо сносил наказания и не терял надежды на то, что, вот-вот, за тем углом, встречу Белоснежку в компании гномов или, на худой конец – людоеда или ведьму. Это продолжалось долго, очень долго, но однажды я понял, что никакой сказочной страны нет. Есть только город, этот город, и больше ничего.

Тогда я зауважал сказки. «Они придуманы для того, чтобы скрасить нашу серую жизнь», – решил я, забросил поиски и погрузился в чтение. Но главный удар ждал меня впереди.

Как-то раз, проходя по набережной, я наткнулся на тощего, долговязого старика. Звали его Огненный Ерик. Он сидел, загадочно развалившись на скамье, забросив ноги на здоровенную банку с формалином, где плавали тускло-серые, как он утверждал, «его» мозги. Таким способом старикан пытался вышибать из прохожих мелкую монету. Клянусь своей красотой, он не заработал на этом ни гроша. На его ногах, поверх полосатых чулок, красовались старомодные, невероятно начищенные, украшенные пряжками, туфли. Собственно, эти туфли и сбили меня с толку: ни больше, ни меньше, я принял старика за сказочника, наподобие Оле Лукойе. Его нелепое одеяние дополняли короткие брюки, кургузое пальтецо и длинный шарф, куда старик прятал красный, не то от холода, не то от выпивки, нос.

Я подошел и сел рядом. Слабая надежда всколыхнулась во мне. Старик бросил на меня безразличный взгляд и, словно прочитав мысли, фыркнул и отвернулся, не сказав ни слова. Тогда я достал из кармана школьный завтрак – бутерброды с колбасой – и положил их рядом на скамью. После недолгой паузы, Ерик с достоинством принял подарок.

Так началось наше знакомство. Время от времени, я шел туда, где сидел старина Ерик со «своими» мозгами. Беседа начиналась с какой-нибудь ерунды, но стоило Ерику разговориться – и я узнавал потрясающие вещи. Например, как при помощи дрожжей, сахара и перегонного куба приготовить ужасающей силы эликсир, способный разнести в прах любое семейство. Или как долго-долго обходиться без денег. Или как правильно выбирать себе жену. Я слушал его часами. Мое внимание нравилось Ерику, он говорил искренне, увлеченно. Но однажды черт потянул меня за язык, я пришел, выложил бутерброды и сказал:

– Что-то давно не слышал я сказок...

И – все. Ерик заткнулся. Мне с трудом удалось его разговорить.

– Ты хочешь услышать сказочную историю? – зловеще прошипел он.

Деваться было некуда. Я честно признался, что принял его за сказочника и с самого начала ждал от него детских сказок, а не житейских историй.

– Бедный малыш, – опечалился Ерик, – ты так мал, а в голове твоей уже полно грязи. Знаешь ли ты, кто пишет сказки? Может быть, дети? Нет, сказки пишут взрослые, пожившие на свете люди. А скажи мне, сядет ли обремененный семьей и долгами человек за столь легкомысленное и дешевое ремесло? Найдется ли у него время, чтобы писать про каких-то там поросят или гномов? Нет, нет и еще раз – нет! Наверняка, то будет никчемный, не преуспевший в жизни глупец возвеличивающий свое ничтожество. Знаешь ли ты судьбу сказочников? Читал ли о них самих? Растратчики, выпивохи, придворные льстецы, безумцы, коротавшие дни в сумасшедшем доме! А были и такие, наподобие Бесноватого Оскара, что отсидели в тюрьме. Сказки? Что написано в них? Убийства, обман, распутство, ложь! С юных лет люди пьют эту отраву. Говорящие свиньи, оборотни, ведьмы, летающие по небу... Ожившие мертвецы?! Сроду не видел, чтобы мертвец сделал что-нибудь плохое. Знаешь, почему взрослые пишут об этой белиберде? Да потому, что считают детей такими же убогими кретинами, как и они сами!

Ужас охватил меня.

– Не веришь? – сердито проворчал Ерик. – Тогда послушай сказку про Красную Шапочку. Ей-ей, малыш, честное слово, не я ее придумал.

Он прокашлялся и начал язвительным тоном:

– Жила-была на свете Красная Шапочка – маленькая хорошенькая девочка, такая хорошенькая, что другой такой не было на свете. Матушка души в ней не чаяла, а еще больше любила ее старенькая бабушка. Так говорится в сказке, сынок, да я не очень-то этому верю, поймешь сейчас почему. Однажды ее мать напекла лепешек и сказала: «Сходи проведай бабушку. Я слышала, что она больна. Снеси ей лепешку и горшочек масла». Красная Шапочка сразу пустилась в путь, пошла к своей бабушке, что жила в другой деревне. А идти туда следовало через лес...

Знаешь, малыш, будь я на месте ее мамочки, так сам бы отнес еду больной старушке, а не посылал маленькую дочку в лес, где наверняка полно диких зверей и извращенцев. Да стоило ли отправлять бабушке еду? Возможно, у нее кончился инсулин, и она валяется в диабетической коме – в таких случаях нужны лекарства, а не какие-то лепешки. Ну... То ли мамаша хотела совсем избавиться от своей дочки, то ли ждала дровосеков... – словом, не знаю. Но отправлять бедную малютку к бабушке, которой нужен доктор или священник, я бы не стал, будь у меня хоть капля любви к престарелой мамочке и маленькой дочке.

Так началась эта грязная история. Знаешь, что было дальше? Красная Шапочка забрела в лес и повстречала там волка. Нет, не из тех, что рыщут по лесу и пахнут псиной. То был особый волк, знавший толк в разговоре и предпочитавший всяким лесным тварям рагу из нежных девичьих попочек в сметане. Что ни говори, волкам полагается охотиться на кроликов, а не заводить знакомства с юными леди.

Так вот, без труда волк выведал у глупой девочки, куда и зачем она идет. Конечно, он мог бы разорвать ее на месте, но я говорил: то был особый волк. И ему не откажешь в уме: он быстро смекнул, что для начала можно перекусить старухой, а девчонку оставить на десерт и пустился бегом к бабушке, не забыв уведомить об этом глупую Красную Шапочку.

А что же она? Повернула назад, бросилась звать охотников? Нет, мой друг, нет. Она, как ни в чем не бывало, продолжила свой путь, забавляясь тем, что срывала орешки, бегала за бабочками и делала букетики. Так написано в книжке, малыш. Ей, как видишь, дела не было до бабушки – иначе бы она позвала на подмогу.

Кстати, а с чего это бабушка поселилась в такой глуши? Наверняка, на то есть причина, малыш, и мы ее отыщем – ей-ей, честное слово. Да чего тут искать? Итак ясно. У мамочки с бабушкой были свои счеты. Так что, живи они по соседству, красношапочкина мамаша наверняка бы попыталась избавить бабушку от домика – из него могла получиться неплохая летняя кухня, или избавить домик от бабушки – что ей, пославшей на гибель малолетнюю дочь!

Кроме того, бабушка, не старая дама, еще не теряла надежды встретить принца на белом коне – вдовствующего герцога или разведенного генерала – тем более, что они то и дело охотились в ближайшем лесу. Не раз она представляла, как разыграется буря и на пороге своего домика она увидит до нитки промокшего, с огненным взором, квадратным подбородком, богатого, покладистого, непьющего и не играющего в карты мужчину. Жаркий камин, похлебка с приворотной травой и наутюженные простыни должны были завершить дело. Увы, как назло, погода стояла отменная, князья и герцоги ночевали под открытым небом, а потому, настроение у бабушки было скверным. Вот она и решила прихворнуть.

Прибежав к дверям бабушкиного дома, волк отрекомендовался Красной Шапочкой, и бабушка, не поднимаясь с постели, пояснила ему, как открыть защелку. Здесь следует признать одно из двух: либо волка по дороге кастрировали, либо голос Красной Шапочки напоминал волчий. Впрочем, быть может, спросонья бабушке показалось, что к ней припожаловал долгожданный граф. Так или иначе, финал тебе известен: волк открыл дверь и слопал бабушку. Покончив со старухой, он повязал бабушкин чепец, надел ночнушку и улегся в постель. Ей-ей, малыш, честное слово, не слыхал я, чтобы волк подкарауливал жертву в постели. Но это был – да-да, ты уже знаешь – необычный волк...

Когда приперлась Красная Шапочка, волк уже был, что называется, на взводе. Исказив голос, мерзкая псина сказала бедняжке: «Лепешку и горшочек поставь на сундук, а сама иди ляг со мной». То ли Красная Шапочка никогда не видела свою бабушку, то ли ей все равно было, к кому лезть в постель, но... Словом, так она и сделала: сняла платьице, залезла под одеяло и начала задавать свои глупенькие вопросики. Но волк к тому времени так возбудился, что, не дожидаясь, когда Шапочка скажет: «А вот этого, бабушка, у вас раньше не было!» – бросился на бедное дитя.

Не плачь, все кончилось хорошо, малыш. Охотясь на глупых уток, мимо проходил генерал. То был настоящий рубака, не раз ходивший в рукопашную и нюхавший порох не из табакерки. Услышав крики девочки, он быстро смекнул, в чем дело, сбросил с плеча ружье и поспешил на помощь.

Выбив пинком дверь, старый вояка увидел вздымавшийся волосатый зад и, зарядив промеж волчьих окороков две кованых пули, спас если не честь, то, по крайней мере, жизнь непутевой крохи. Все кончилось хорошо, малыш. Генераловы слуги вспороли парализованному волку живот, достали бабушкины останки и похоронили их во дворе. Волчий живот набили камнями и зашили тупой иглой, после чего полуживого, распыляющего запах вивисекции волка оставили встречать муки смерти.

Генерал сделал все, чтобы мрачное происшествие изгладилось из памяти Красной Шапочки, и, первым делом, отправил ее в Диснейленд. Они стали большими друзьями, богатый генерал ни в чем не отказывал своей любимице, а когда она достигла совершеннолетия, предложил ей руку и сердце. После свадьбы они остались одни, и в стеклянных глазах волка, из которого-таки сделали чучело, отразился первый чистый поцелуй влюбленных.

Вот и вся история. Мораль ее такова: волкам не следует охотиться там, где гуляют маленькие глупые девочки.

– Какая страшная сказка! – воскликнул я и побежал прочь. С тех пор прошло много лет. Я окончил школу, университет, кое-чего добился в жизни, но никогда больше не встречал Огненного Ерика и не читал сказок. Ей-ей, честное слово.

Сахарная страна

2008-03-31T21:52:00.001+03:00

Anteferno

Сахарная страна... разве я не забыл о тебе? Не пил горький напиток забвения, дождевую влагу, что обрушится нынче на город? Кучевые облака на горизонте напомнили мне о тебе. В детстве так хотелось потрогать их рукой, взобраться на летающий остров, плыть в даль, к невиданным странам...

Сахарная страна! Когда-то, давным-давно, я увидел тебя на прилавке кондитерского магазина. Я был мал и пришлось подняться на цыпочки, чтобы разглядеть твоих обитателей – беззаботных человечков из теста. Их лица были не больше наперстка, а одежда сшита из фруктовой кожуры. Целый день прогуливались они мимо разноцветных домиков, сложенных из крема и кусочков пастилы. Крыши покрывала карамельная черепица, дверцы заменяли пряники, а вместо стекол были вставлены прозрачные леденцы. При встрече человечки снимали шляпы – ореховые скорлупки, церемонно кланялись и шли по своим делам. Те, что с имбирем, ужасно важничали, здороваясь, оттопыривали нижнюю губу, говорили не торопясь, кивая при каждом слове. Вечером, когда в небе появлялся ломтик сыра, сахарные человечки возвращались домой, садились в сдобные кресла, листали газеты из слоеного теста, играли в шоколадные шашки и ложились спать.

Сахарная страна! Придет час, и я вернусь к тебе. Надену ореховый котелок, возьму соломенную трость и отправлюсь гулять по твоим дорогам.

Сказка про обезьян

2008-03-31T21:51:00.001+03:00

Расскажу я вам сказку про обезьян. Не про тех, что сидят в зоопарке и корчат зевакам рожи. А про тех, что жили давным-давно, и от которых произошли люди, то есть мы с вами.

Жили-были на свете две обезьяны, мужская и женская. Лохматые, большие и такие сильные, что, будь в те времена монеты-пятаки, запросто бы гнули их пальцами. Ночью они спали, повиснув на соседних ветках, громко храпели и не видели снов. Иногда, во сне, их лапы разжимались, обезьяны летели вниз, но всегда успевали схватиться за другую ветку. Так что, бывало, просыпались они совсем не там, где устраивались на ночлег, что служило поводом для всяческих ссор и разводов.

Проснувшись, они принимали под водопадом прохладный душ и отправлялись завтракать. Далеко ходить не приходилось – стоило хорошенько тряхнуть дерево, и стол был накрыт. Как следует подкрепившись, обезьяны отправлялись по своим делам: бродили по округе, раскачивались на ветках, смотрели вдаль, грызли ногти – словом, развлекались, как могли. Кроме этих двух, жили в те времена и другие обезьяны. Но та пара, о которой речь, держалась подальше от своих обезьяньих родственников. Ведь стоило тем собраться вместе, как начинали они визжать и кривляться, чесать шерсть и выкусывать на себе блох.

Общались мужская и женская обезьяны тремя сигналами. Первый, высокий и протяжный, означал «иди ко мне, моя лапочка». Второй, низкий короткий – «да пошел ты...». Был еще и громкий, прерывистый, означавший «черт возьми, я куда-то провалился!» Поэтому разговоры их были непродолжительны и просты, а когда не хватало слов, они объяснялись жестами, что иногда перерастало в дружескую потасовку. Как бы то ни было, вечером они всегда засыпали на соседних ветках.

Но однажды, обезьяны крепко поссорились, из-за оставшейся после завтрака банановой кожуры. Женская обезьяна хотела макать ее в воду, а мужская – зарядить кожуру в ноздри и как следует расчихаться. Исчерпав сигналы и жесты, они вцепились друг другу в загривки и, катаясь по земле, то и дело издавали низкие короткие звуки. Мужская обезьяна оказалась сильнее, и женской обезьяне пришлось спасаться бегством. Она взобралась на дерево и, перескакивая с ветки на ветку, унеслась от своего дружка.

Сгорая от обиды, женская обезьяна устроилась на самой высокой пальме и стала наблюдать за птицами, парящими в небе. Ей захотелось взлететь к облакам, покружить над лесом и подразнить с высоты своего дружка. Она раскинула волосатые лапы, оттолкнулась от ветки и... полетела! Полет был недолгим. Женская обезьяна больно ударилась о землю, потерла ушибленное место и обнаружила, что у нее отвалился хвост. Она сказала: «Пыр-пыр, у-у», что означало: «Не птичка я, а жаль» и пошла прочь, прихрамывая на левую ногу.

Вскоре она увидела реку, где резвились рыбки. Женская обезьяна прыгнула в воду и принялась с ними играть. Но рыбки испугались и уплыли. Женская обезьяна погналась за ними, нахлебалась воды, вышла на берег и сказала: «Хлюп-хлюп, ы-ы», что означало: «Не рыбка я, а так хотелось понырять и поплавать», побрела дальше и вышла на большую равнину.

Там, среди пальмусов и баобабов паслись стада антилоп. Женской обезьяне понравились эти стройные животные, она побежала к ним, размахивая пальмовой веткой, но и они ускакали прочь. Женская обезьяна бежала следом, выбилась из сил и упала на землю. Отдышавшись, она прошептала: «Тыгдык-тыгдык, а-а...», что означало: «Не антилопа я, а так хотелось побегать на просторе».

Она пошла дальше и увидела дерево, удивительное дерево, на котором росли языки. Обезьяна сняла с ветки один из них, тот, что подлиннее, и повесила на дерево свой, никуда не годный. Поразмыслив, она сорвала еще один язык, для своего приятеля. «Быть может, это поможет нам лучше понимать друг друга», – подумала женская обезьяна. К тому времени она уже научилась думать. Что ни говори, без мужской обезьяны было скучно, солнце клонилось к закату и женская обезьяна поспешила вернуться.

Дома ничего не изменилось: мужская обезьяна сидела на прежнем месте, задумчиво грызла на ногах ногти и хмурилась на Луну – у нее это называлось «побыть наедине с собой». Женская обезьяна живо рассказала своему другу про птичек, блестящих рыбок и быстроногих оленей и про то, как она скучала без него. Но мужская обезьяна равнодушно хмыкнула, издала низкий звук и опять принялась за свои ногти. Без новенького языка она оставалась туповатым приматом.

Тогда женская обезьяна топнула ногой и, в сердцах, бросила мужской обезьяне его язык. «Примерь его, парень. Это поможет тебе поумнеть», – сказала она и пошла прочь. «И не забудь почистить зубы и побриться перед сном – я не намерена больше терпеть твою щетину», – добавила она. От этих слов у мужской обезьяны тоже отвалился хвост. От удивления.

На следующий день они проснулись на одной ветке, пожелали друг другу доброго утра и целый день болтали о том, что пора бросать обезьяньи привычки и становиться людьми.

Но самое главное событие произошло вечером, когда к женской обезьяне пришел ее старый дружок, чтобы напомнить о себе и позадирать мужскую обезьяну. «Тебе лучше уйти, приятель», – сказал наш предок пришельцу, но тот не желал отступать и настаивал на драке. Тогда бывший обезьян поднял с земли небольшой кусочек бревна и двинул им чужака по черепу.

На шум сбежались обезьяньи родственники. Они расселись на ветках, ожидая занятное зрелище, но задира не хотел драться. Он испугался дубинки и поспешил прочь. «Животное», – бросил ему в спину победитель. «И вы все – животные!» – сказал он обезьяньей родне. С тех пор обезьяны обижены на людей, считают их выскочками и зазнайками и, стоит подойти к клетке – начинают кричать, скалить зубы и копаться в шерсти, как в старые добрые времена.

А вот и конец истории. «Полезная штука», – сказал бывший обезьян подруге, шутливо постукивая себя дубинкой по голове. – «Она мне еще пригодится!» Они крепко обнялись и жили с тех пор долго и счастливо, на все времена.

Сказка про тапочки

2008-03-31T21:49:00.000+03:00

Жили-были на свете тапочки-шлепанцы, братья-близнецы – правый и левый – верх из клетчатой ткани, подошва резиновая, а по бокам – блестящие блямбы. Хозяин тапочек, энергичный мужчина сорока лет, всегда был очень-очень занят. Он рано уходил на работу, а тапочки, верные друзья, ждали его у дверей. Возвращался Хозяин под вечер, когда домашние уже собирались спать. Тапочки вели его в душ, по лестнице – в комнату к детям, а потом – на кухню.

После ужина Хозяин располагался в салоне и читал газету, но тапочки не удалялись от него ни на шаг, устраивались на спинке дивана и смотрели блестящими блямбами телевизор. Когда Хозяин и его жена ложились в постель, тапочки оставались рядом, охраняли их сон, отгоняя привидения и дурные сны, а утром делали гимнастику, снова шли в ванную и на кухню, берегли ноги Хозяина от холодного кафеля и хлебных крошек.

Позавтракав, Хозяин одевал костюм, шел в прихожую и переобувался в лакированные штиблеты. Тапочки всегда ревновали его к этим зазнайкам, но от этого их любовь не становилась меньше. Иногда в дом приходили гости: шпильки–туфельки, дорогие ботинки и прочая солидная обувь. В таких случаях, Хозяин ходил дома в штиблетах, а тапочки стояли в шкафу, внимая звукам веселья, доносившимся из зала.

Однажды осенью, к дому подъехали незнакомые люди на большой машине. Они паковали вещи, снимали с полок книги, выносили мебель – Хозяин переезжал! Тапочки едва поспевали за ним в этой суете. Когда машина, груженая хозяйским добром, выехала со двора, Хозяин обошел опустевшие комнаты, вернулся в прихожую, снял тапочки, надел штиблеты и вышел. Как и прежде, тапочки терпеливо ждали у дверей. День. Неделю. Месяц. Год.

Через год дверь дома распахнулась, и на пороге показался грязный, неряшливо одетый человек. Его опухшее лицо покрывала щетина, а тело пропитал запах многодневного запоя. Едва волоча ноги, незнакомец ввалился внутрь, скинул обувь, улегся на пол и, бормоча проклятия, заснул.

Не робкого десятка, тапочки пригляделись к пришельцам и – о, ужас! – узнали в них старых знакомых – штиблеты Хозяина. Они молча плакали, роняя на пол слезы, а может, то были капли дождя, шумевшего за окном. Обувь не способна говорить, но ее понимание выше человеческого. Хозяин вернулся.

Хозяин вернулся и поначалу не обращал на тапочки никакого внимания. Целыми днями он где-то пропадал, возвращался далеко за полночь и пил, пил, пил. Из мебели в доме появились ржавая кровать, колченогий стол и пивные ящики, заменявшие стулья. Теперь к Хозяину приходили другие гости. Они устраивали шумные попойки, ругались, иногда дрались. Как-то раз, сидя в одиночестве, Хозяин сказал, что враги надежней друзей, потому что не предают.

Тапочки по-прежнему любили Хозяина и жалели его, но теперь это был другой человек. Гордый взгляд, твердая поступь – все исчезло. Однажды, Хозяин вернулся домой побитый, в разорванном плаще, без штиблет. И очень скоро тапочки узнали, насколько отвратительна была его жизнь: в них он выходил на улицу, толкался в пивных, бродил по лужам, приставал к прохожим.

В одну из таких прогулок, на Хозяина напала дворовая собака. Тапочки храбро его защищали, загнав шавку в подворотню, но зубастое чудовище оставило на них глубокие шрамы. Истрепанные тапочки нуждались в ремонте, но Хозяин продолжал таскать их по злачным местам. Тапочки терпеливо сносили мучения надеясь, что Хозяин одумается. Но все вышло совсем-совсем иначе.

Как-то раз, после очередного запоя, Хозяин стоял на кухне и пил воду. Вдруг, страшная боль пронзила его сердце. Чашка выпала из рук, а он, цепляясь за стены, пополз к двери, с трудом ее открыл и вывалился наружу. Один тапочек остался на кухне, утешая разбившуюся чашку, а другой последовал за Хозяином.

Приехали люди с носилками, и увезли Хозяина в больницу. С этой минуты, тапочки навсегда потеряли друг друга из вида, а судьба их, как и судьба Хозяина, оказалась печальна. В дом въехали новые жильцы, один тапочек забросили в корзину, откуда, в последствии, он попал на мусоросжигательную фабрику. Второй оказался в больнице и, как прежде, стоял у постели Хозяина. А когда того, накрыв черной простынью, унесли, осиротевший тапочек отдали одноногому матросу, у которого он живет по сей день.

Сказка про дайнозиверов

2008-03-31T21:48:00.000+03:00

Расскажу я вам, милые кенгуряточки, сказку. Давно это было, ох, давно! Никто тех времен не помнит. Я и то забывать стал. А началось все так: Господь сотворил мир, земля же оставалась пустынной и безвидной... Но вскоре разлились воды, твердь покрылась плесенью, а потом – зеленью, где и размножились разнообразные твари, преогромных, заметьте, размеров. Земля была молодой – горячей! – а потому стихийные бедствия и катаклизмы случались чуть ли не каждый день, стройные мои гиппопотамчики. Грохотали вулканы, на поверхность выплескивалась лава, а с небес падали вулканические бомбы и сбитые ими птеродактили. Материки пузырились, разламывались и уплывали, попыхивая вулканами, невесть куда. Моря сливались в океаны, в них прорезались глубокие впадины, а подводные горы появлялись на поверхности в виде архипелагов и островов. Ну, а больше всех в этом бедламе расплодились огромные ящеры – дайнозиверы.

Сами понимаете, жизнь в те времена была не сахар: целый день приходилось рыскать в поисках пищи и смотреть в оба, чтобы самому этой пищей не стать. Так вот, большую часть дайнозиверов составляли травоядные, а меньшую – плотоядные.

Травоядные пробивались растительной пищей, жили недолго, умирали бесславно. Порой собирались они в стада, намереваясь дать отпор хищникам. Но всякий раз, завидев живоглота, с воплями бросались врассыпную, и страшная участь настигала нерасторопного. После, они опять сходились вместе – помянуть усопшего и посетовать на свою беспомощность.

Плотоядные кушали травоядных, были дурно воспитаны и страдали от изнурения желудка. Дружбы меж собой они особо не водили и собирались вместе, разве что скоротать время – перекинуться в кости какого-нибудь травоядного – или устроить охоту. Когда встречались знакомые, они говорили не «Как поживаете?», а «Как выживаете?» и норовили вцепиться друг другу в глотку.

Нравы были распущены, семьи не существовало: особи спаривались и разбегались в разные стороны. Случалось, после брачных игр один партнер пожирал другого. Вылупившись из яйца, маленькие дайнозиверики сразу вступали в борьбу за существование. Родственные связи были явлением опять-таки призрачным: нередко отожравшиеся мордовороты-сынки загоняли дряхлого папашу в угол, где и поедали его без всяких приправ и угрызений совести. Словом, жизнь в те времена была мимолетна, коротка и обрывалась в лучшие годы, сладкие мои выхухольчики. А вот и сказка.

Однажды хищному дайнозиверу по имени Челюсть захотелось сэндвичей с икрой, и он отправился на Большую океанскую отмель, куда приплывали на нерест морские черепахи. Челюсть относился к роду тиранозавров и очень этим гордился. Он ходил на задних лапах, имел огромный, утыканный шипами хвост и страшную, как циркулярная пила, пасть. Челюсть быстро бегал, умело прятался, подстерегая добычу, а при случае, чтобы одурачить жертву, мог прикинуться этаким травоядным простаком.

Черепахи, откладывающие на берегу яйца, были для него легкой добычей. Набив живот, Челюсть решил вздремнуть и направился в свою огромную, заваленную костями и пометом пещеру, сожрал по дороге еще пару мелких ящеров и, окончательно отяжелев, побрел вдоль берега, бормоча что-то себе под нос.

Дело в том, что, будучи сытым, Челюсть охотно предавался размышлениям, полагая, что от этого в его мозгу прорежется пара-другая извилин. В тот день, после сытного обеда, его мысли текли как никогда абстрактно и широко.

«Вот, к примеру, – представлял Челюсть, выковыривая из зубов чей-то позвоночник, – если все дайнозиверы вдруг станут хищными, придется им жрать друг друга до тех пор, пока на свете не останется один, самый сильный, самый злобный дайнозивер. Но ему, – продолжал он, – придется сдохнуть от голода или, чего доброго, переделаться в травоядного и питаться цветочной пыльцой! Хе–хе... – потешался Челюсть. – С другой стороны, если все дайнозиверы станут травоядными и есть друг друга не будут, – от этой мысли Челюсть даже поперхнулся, – то расплодится их великое множество, пожрут они всю ботву, станут дохнуть от голода и болезней, а в итоге – выдохнут все. Так что я этих зеленых ем не из куража, а по закону природы», – с удовлетворением заключил он.

Тут Челюсть заметил небольшого, рывшегося в земле зверька, подкрался поближе – а он это умел! – и стал наблюдать. Зверек – маленький, тощий, с острой усатой мордой, лакомился жуками. «Мелковат», – с сожалением подумал Челюсть, подобрал хвост и приготовился к прыжку. Вдруг, в его ноздрю залетела гигантская муха и он с грохотом чихнул. Зверек бросился наутек, но Челюсть играючи прижал его кончиком хвоста к земле и приблизил к нему свою жуткую морду.

– Как выживаете? – вежливо спросил он. – Не бойся, я сытый, мне поговорить охота. Кто такой? Почему не знаю?

– Млекопитающие мы, – доложил зверек.

– Ага, значит, млеком питаетесь. Хм-м. А зачем?

– Эволюция, ваше монстрейшество, – учтиво ответил усатый. – Приспосабливаемся к условиям окружающей среды.

– Ха, вот еще! – усмехнулся Челюсть, – плевать я хотел! Пусть эти условия ко мне приспосабливаются!

– Ну, вам виднее, – ответил зверек, – но приспосабливаться все-таки надо. Изменится, к примеру, погода, наступят холода. Что вы тогда, ящеры, делать будете?

– Холода? – удивился дайнозивер. – Это еще что такое?

– А то, – охотно пояснил усатый, – что ваше монстрейшество ощущает, когда утром выходит из пещеры. Прохлада вроде бы приятная, а руки-то ноги не гнутся.

– Да, – согласился ящер, – пожалуй, ты прав. Утром, когда нет Солнуха, кровь моя течет медленно и я не скор. А днем, когда светит Солнух, я быстр и ловок, кровь бегает во мне легко. Могу муху поймать – хоп! – вот муха, тебя могу поймать, хоп! – вот ты! Но когда Солнух уходит, я прячусь в пещеру, потому что кровь моя замедляется и меня могут сожрать мои друзья.

– В том-то и дело, – продолжил зверек. – Вас, ящеров, Солнух греет, а нам, млекопитающим, он не нужен. Внутри каждого из нас горит свой, маленький Солнух.

– Го! – оживился Челюсть. – Интересно посмотреть!

Млекопитающий тут же спохватился и поспешил сменить тему:

– А как вы, того... размножаетесь?

– Вот так и вот так, – показал Челюсть, как размножаются дайнозиверы, подняв при этом тучи песка.

– Зря вы яйца в песок зарываете, – заметил млекопитающий, – ненадежно это. Вот наши самки детенышей в утробе носят.

– А много ли тут вас живет? – хитро спросил Челюсть. В этом разговоре у него был свой интерес.

– Нет, пока не много, – признался зверек. – Существа мы мелкие, но стадные. Едим жуков, прячемся от хищников. Но придет время, и мы завоюем Землю! – пискнул он.

Услышав эти слова, Челюсть разразился диким хохотом.

– Ой, караул! Ой, уморил! – вопил он, суча лапами и катаясь по земле. – Завоеватель, ха-ха-ха! Гегемон, ху-ху-ху! Млекопитающий, хо-хо-хо! Усатый, хи-хи-хи!

Просмеявшись, Челюсть вскочил на ноги и огляделся – зверька и след простыл. Но ящера это ни чуть не огорчило. Он неплохо повеселился, вспомнил о еде и немедля отправился на охоту.

Шли годы. Континент, на котором обитал Челюсть, начал дрейфовать на Север, приближаясь к кромке Вечного Льда. Челюсть и другие ящеры недоумевали – что случилось с погодой? Почему дни короче, а ночи – длиннее? Почему леса вянут, а скалы покрываются плесенью? Прошло много тоскливых дней. Как-то раз, Челюсть вышел из пещеры. Был полдень, но солнце едва взошло над горизонтом. Он засунул передние лапы под мышки и побрел по лесам, но не встретил ни одного ящера. Заглянул на океанскую отмель – она была пуста. Черепахи уплыли на юг, в теплые моря.

Тогда Челюсть почувствовал, что уже не голоден и его потянуло в сон. Он зевнул, прилег на холодный песок и задремал. Подул ледяной ветер, тучи сгустились, и пошел снег, первый в этих краях снег – капельки воды, застывшие где-то там, в атмосфере. Но Челюсть об этом ничего не знал. Он засыпал все глубже и глубже. Ему снился приятный сон: он – маленький дайнозавренок, лежит в яйце. Скорлупу согревает солнце, а вокруг плавают вкусные сочные черепашки. А снег все шел и шел, покрывая континент, удивляя и пугая его обитателей. Стало тихо. Очень тихо.

Из-под засыпанного снегом листа вынырнул наш старый знакомый. Быстро оглянувшись, он потянулся, разгладил усы и побежал вперед. И не он один. Повсюду из-под снега выныривали похожие на него зверьки. Они тоже потягивались, поводили носом и устремлялись за вожаком. Их тени, как черные кинжалы, скользили по снегу, пока не смешались с наступившими сумерками. Иногда вожак останавливал бег, вставал на задние лапки, втягивал морозный воздух ноздрями, и громко пищал: «Время пришло! Наше время пришло!»

Сказка про Мыша

2008-03-31T21:47:00.000+03:00

В одном из домов на нашей улице, жил-был Мыш в кладовке. Старый, умудренный опытом, он умел ходить на задних лапах, заложив передние за спину, носил очки, читал газеты и знал счет. Мыш попал в кладовку давно, совсем еще маленьким мышонком. Как-то раз, он выбрался из своей норки и отправился на поиски съестного. В тот день ему не слишком везло. Лишь хорошенько порывшись на кухне, мышонку удалось раздобыть заплесневелый кусочек хлеба. Но едва он решил подкрепиться и присел в уголке, как послышался топот, а за ним – душераздирающий крик: «Мы-ы-ы-шь!» Спасаясь от людского гнева, мышонок бросил добычу и шмыгнул в приоткрытую, невесть куда ведущую, дверь.

Когда суматоха на кухне улеглась, мышонок выбрался из укрытия и осмотрелся. Он оказался в полутемной, заставленной вещами комнате. Покрытые пылью коробки, свертки и бутыли, громоздились до потолка и выглядели совсем неаппетитно. От голода у мышонка сосало под ложечкой. Он снова оглядел свое убежище и заметил коробку с надорванным краем. Внутри нее мышонок обнаружил странные темные шарики. Один из них он выкатил наружу, тщательно обнюхал, попробовал на вкус и... тотчас съел! Вы, конечно, догадались, что в коробке этой лежали шоколадные трюфеля. Так вот, с тех пор, они стали любимым лакомством мышонка, а сам он, вдоволь наевшись сладкого, тотчас погрузился в сон.

Как следует выспавшись, мышонок обследовал все находившиеся в кладовой ящики и коробки. И почти все они оказались полны припасов. Мышонок не верил своим глазам – его окружали горы съестного! Лишь кое-где лежали неизвестные и несъедобные предметы. Поначалу мышонок ел часто и много, набивая живот впрок. Но проходили дни, недели, а запасы в кладовке не уменьшались. Со временем, он стал гораздо разборчивее, тем более, что количество и разнообразие еды позволяли это. Мышонок даже придумал такую игру: каждый день он отправлялся на поиски неизвестного вида пищи. И поверьте, ему всегда удавалось отыскать что-нибудь новенькое! Так он попробовал гусиный паштет, яблочный пирог с корицей, сливы в молочном соусе, творожный пудинг, варенье из айвы, джем из лепестков роз, сушеные бананы, тыкву фаршированную персиками, а уж о каких-то голубцах из виноградных листьев я и не упоминаю! Узнав, что и где лежит, мышонок превратился в настоящего гурмана. Завтракал он маринованной кукурузой или употреблял консервированный омлет, грыз зерна кофе; полдник он отмечал одним из видов пудинга, обедал на три блюда, а в ужин всегда включал обильный десерт. Из проворного, пугливого мышонка он превратился в дородного, неторопливого Мыша, который без труда прятался от людей, когда тем случалось заглянуть в кладовку.

Но прошло не так много времени, и спокойная, сытая жизнь наскучила Мышу. Он стал тосковать по воле, по братьям-грызунам, а полная опасностей жизнь мышиного племени казалась ему теперь куда интереснее, что беспечное поедание деликатесов. Мыш в всерьез начал подумывать о том, чтобы покинуть кладовку и вернуться в подвал. Так бы и случилось, не научись он в ту пору читать.

Мыш и раньше обращал внимание на эти загадочные, хрустящие листки. Поначалу он принял их за особую разновидность пищи, обладающую, при неумеренном потреблении, заметным послабляющим эффектом. Мыш пробовал газеты, старые тетради, книжки и письма, и со временем понял, что самая пикантная их часть – это черные закорючки-значки. Как известно, поедание типографской краски приводит у мышей к икоте. Откусывая букву за буквой, Мыш икал на разный манер и, таким образом, не только овладел алфавитом, но научился понимать и воспроизводить человеческую речь. Постигнув азы грамоты, Мыш с головой ушел в чтение, соорудив из спичечных коробков читальное кресло и приспособив в качестве лампы выросший в кладовке светящийся гриб, а также обзавелся скрученными из медной проволоки очками – в таком виде он напоминал настоящего книгочея.

Мыш читал все подряд. Это занятие настолько его увлекло, что он даже немного сбавил в весе. За полгода он проглотил Детскую и Большую Энциклопедии, трактат о создании межпланетных судов, африканские дневники Ливингстона, три пачки любовных писем хозяина дома к первой жене, ее же переписку с адвокатом и прилагавшиеся к ней повестки в суд, выписки из истории болезни бабушки, страдавшей мышебоязнью в тяжелой форме, краткое руководство по выращиванию плодов манго для жителей алеутских островов, все школьные учебники, стихи Байрона и Данте, романы Рабле и Дюма, сборник шведских пьес, описание трех французских революций глазами черепахи Джо, и еще много-много чего. Но самое главное, что из книг Мыш узнал о некогда бывшей Холодной Войне и наконец-то понял предназначение собранных в кладовой припасов, таинственного люка в углу кладовки и резиновых комбинезонов со страшными масками на вбитом в стену ржавом гвозде.

Стоит ли удивляться тому, что изрядная начитанность, впечатлительная натура и знание людских пороков привели Мыша к вину. Он свел близкое знакомство с пирамидой бутылок, сложенных в укромном уголке кладовки и вскоре превратился не только в знатока, но и ярого поклонника горячительных напитков. Как это бывает и у людей, частое и неумеренное потребление алкоголя в немалой степени повлияло на характер Мыша: он стал вспыльчив, расточителен, самолюбив и не уделял должного внимания наукам. Более того, иногда, выпив лишнего, Мышь впадал в буйство, гремел бутылями, опрокидывал в кладовой вещи и... конечно же, это не могло понравиться людям.

Однажды, когда после обильного возлияния Мыш приходил в себя, дверь кладовой приоткрылась и в образовавшемся проеме показалась морда кота. Затем, подброшенный чем-то вроде пинка, кот оказался внутри кладовки. Он опасливо принюхался и поводил ушами, пытаясь разобраться в обстановке. У Мыша страшно болела голова и не находилось сил встать. Все утро он мечтал о принятии спасительной чарки, и в появлении кота предвидел совсем не угрозу, а тягостное обстоятельство, способное усугубить его похмельный синдром.

– Полагаю, вы ищите меня, дорогой друг, – не поднимаясь со ложа, обратился Мыш к коту, – Сожалею, хозяева не уведомили меня о приходе столь почетного гостя. Впрочем, как бы то ни было, вы уже здесь – добро пожаловать.

Разглядев между коробок серого плута, кот принял угрожающий вид и двинулся на Мыша, как ни в чем ни бывало развалившегося на стопке журналов, рядом с красоткой на обложке «Плейбоя» 1980-го года. Не видя признаков бегства, кот остановился, переступил с лапы на лапу и, словно вступая в неизвестную игру, пробормотал:

– Я – кот. Извольте...

– Извольте! – заголосил Мыш и тут же схватился обеими лапками за голову. – Извольте! Какой чудесный день! Как мне нынче везет! Когда душа рыдает, а тело жаждет смерти, в мою обитель входит добрый кот и говорит: «Извольте!» О темпора, о морес! Какое величие! Какой прогресс! Разве, когда мышонком я бегал в поисках хлеба, были такие обходительные коты? Вы ободрили меня, мин херц, ободрили настолько, что я уже в силах совершить короткий променад.

С этими словами, страдалец скатился на пол и, запинаясь в собственном хвосте, направился в глубину кладовки, где его ждал наперсток, заранее наполненный вином. Движение Мыша привело кота в восторг: прижав морду к полу и возвысив зад, он приготовился к прыжку.

– Остыньте, любезный, – не оборачиваясь, со страданием в голосе, посоветовал ему Мыш и безразлично махнул лапой. – Куда вы спешите? К чему нетерпение? Разве это любовная игра? Вы пришли сюда, чтобы меня слопать, не так ли? Точнее, вас сюда за этим послали. Что ж, это весьма почетное задание для такого бродяги, как вы. Но позвольте кое-что вам растолковать. Готов побиться об заклад, еще вчера вы пробирались на задворках, и меж вашими друзьями шел переходивший в драку спор, кому первому нырять в мусорный бак, ибо первый получает все, даже на помойке. Но вы, мой друг, вы оказались не слишком расторопны, хотя сейчас представляетесь хватом. Вы – кот-неудачник. Это и приблизило вас к людям. Вы застали меня врасплох и думаете, ваша взяла? Как бы не так, мой дорогой кот, как бы не так. Ваша свалявшаяся шерсть и грязь, застрявшая между когтями убедили меня в ином. Впрочем, сейчас вы смотритесь не столько скверно. Наверняка, вам выдали хороший задаток. Скажите, любезный, сколько вам дали за жизнь старого, больного мыша?

– Две пресные рыбки, – машинально ответил кот.

– Две постные рыбки... – нежно поправил Мыш, – Две постные рыбки! Какая щедрость! Но скажите, мой друг, умоляю, после столь сытного обеда, зачем вам ловить еще и меня? Вы нисколечко не похожи ни на чудовище Кракен, ни на Годзиллу, ни на верзилу Гаргантюа. Так к чему это узколобое солдафонство, эта межплеменная месть?

На морде кота отразились крайнее смущение – он привык, чтобы мыши молча убегали, а не устраивали скандалы – и отчаянная попытка изобрести достойный ответ; впрочем, затруднившись и вспомнив про съеденный задаток, кот урезонил Мыша:

– Я вижу, вы не намерены убегать. Что ж, это ваше право. Тогда приступим к делу, – и походкой тигра направился к жертве.

– Любезный, – с бесконечным терпением в голосе, почесав пуп, обратился Мыш к коту, – я категорически признаю: вы честный наемник, готовый отработать задаток сполна. Но, будем реалистами: когда вы расправитесь со мной, ваше присутствие в этом доме потеряет всякий смысл, и вы снова окажетесь на помойке. Так чего вы достигли? Будь вы чуть-чуть умнее, а ваши хозяева менее раздражительны, я предложил бы вам сделку, но пасьянс уже разложен, ставки сделаны, и карта не та. Присядьте и послушайте, почтенный, вам это не повредит. У вас есть только один шанс вернуться и насладиться привилегиями придворного кота – когда в кладовке заведется другая мышь. Но это маловероятно, мой дорогой кот. Скорее, оживу я. Попытаюсь объяснить, почему. Взгляните на тот люк. Он ведет в подземное убежище, соединенное с другими подвалами глобальной системой тоннелей в единую сеть. Уважаемый кот, вы когда-нибудь слыхали об атомной войне? Знаете ли вы, что люди, эти разумные, кормящие рыбой существа, перед которыми вы так преклоняетесь, создали ужасающее оружие? Знаете ли вы, что именно мы – мыши – из подвала в подвал, из бункера в бункер, передаем информацию о возможной угрозе? Знаете ли вы, сколько раз мы спасали Землю от несанкционированного запуска баллистических ракет, которым Земля нынче нафарширована, как свиной бок дольками чеснока, своевременно перегрызая кабель, пускающий в ход адские машины, способные в мгновение ока спалить все сущее на Земле, в том числе, и вашу помойку? Так вот, теперь о главном, уважаемый кот. Именно через меня идет обмен информацией между мышами, несущими вахту в казематах стратегического командования сверхдержав. Именно я – преграда на пути человеческой небрежности и ошибки. Если вы слопаете меня, мой друг, спасительная цепочка разрушится. Злой умысел, короткое замыкание, ошибка суфлера и тогда... Да, незаменимых мышей нет, но поверьте – дело не одного года, вырастить такого специалиста, как я. Так вы ли тот злодей («Риторика» Лисия была любимейшей книгой Мыша – прим. авт.), кто обрекает живое на гибель? Люди ошибаются, мой друг, но верные мыши – никогда. Да, люди ошибаются. Но я искренне верю, что вы – здравомыслящий кот, а не их очередная ошибка.

...Вдохновленную речь Мыша кот слушал рассеянно, тупо шевеля усами. Он не имел ни малейшего представления ни о баллистических ракетах, ни о подземных бункерах, ни о ядерной войне. Из всего сказанного кот понял только одно: душить Мыша не стоит. А то хлопот не оберешься: и в дом не пустят и помойка сгорит. Он представил себе дюжину подвалов, набитых, помимо мышей, злыми мальчишками, поварами и дворниками, готовыми выйти по приказу Мыша наружу и всячески ему вредить; коту стало не по себе. Возня с Мышом начисто его запутала, смутила, выбила из колеи, и он с тоскою помечтал о том, как без шума и скоро убраться из этого склепа. Мысль, вспыхнувшая в глазах кота, безусловно, не ускользнула от внимания Мыша. Он понимающе кашлянул.

– Право же... – смущенно произнес Мыш, – кажется, я вас задерживаю. Простите, всемилостивый за многословие, великодушно простите. Спасибо за встречу, было приятно познакомиться, заходите еще, – задушевно сказал он, приоткрывая дверь кладовки.

– Но позвольте... – запротестовал Кот, – я должен...

– Не позволю, – довольно грубо оборвал его Мыш. – Я и так позволил вам больше позволенного. А кроме того, запомните: вы свободный кот и никому ничего не должны. Выйдите из кладовки и хорошенько поковыряйтесь в зубах – это успокоит и ваших хозяев и вашу совесть.

Видя, что кот все еще медлит, Мыш уперся в кота лапками, и принялся выталкивать его из кладовки; кот пытался цепляться за пол, но безуспешно – когти скользили. Когда морда кота уже высунулась наружу, Мыш, словно исправляя досадную ошибку, забежал вперед, схватил беднягу за усы, подтянул к себе и жарко зашептал в котовье ухо:

– Умоляю вас, простите. Я не сказал главного! Добрый кот пощадил старого циника и шута и теперь, я ваш должник на веки. Услуга за услугу, мин херц! Будьте завтра под окнами вечером, без четверти десять, со стороны двора. Громко мяукните три раза. Я сброшу вам вдоволь тушенки и упаковку жевательной резинки «Том и Джерри», но помните, мой друг – я глуховат на среднее ухо. Повторите сигнал, если мое подношение не свалится к вам в лапы.

После этого Мыш благополучно вытолкал кота из кладовки и притворил за ним дверь. Окружающая обстановка, ящики, бутылки и тюки, погрузилась в привычный Мышу полумрак. «Неплохо сработано, – похвалил себя Мыш, присаживаясь на флакон с коньяком. – Завтра этот олух будет орать под окнами, поверьте, просто так он не уйдет. Что ж, его старания вполне заслужили ведра помоев. Природа котов неизменна. Во всяком случае, здесь я его не увижу», – заключил он и, кряхтя, принялся выкорчевывать из коньячной бутылки пробку. То был семнадцатый кот в его жизни.